Бюро ЕОЛ Раввин Сетевизор Документы Праздники Литература Музыка Актуальное Контакт

Марк Ингер. Рассказы

Дорогие читатели!
Выложенные на сайте рассказы, любезно предоставлены талантливым автором Марком Ингером.

"Недоставленное письмо"
Изкор (рассказ)
Мицва (рассказ)
Stolpersteine (рассказ)
В жизни всё бывает (рассказ)
Кол Нидрей (рассказ)
Когда я вернусь (рассказ)
Две лейтенантские звёздочки (рассказ)
День первый (рассказ)
Буквы, которые не сгорают (рассказ)
Бреславский хасид (рассказ)
Вокзал (рассказ)
Тфилин (рассказ)
Путь Йоава (рассказ)
Предсказание (рассказ)
Незнакомец (рассказ)
Испытание миром (рассказ)
Комментарий (рассказ)
Друзья (рассказ)

"Предсказание" (рассказ)

Недавно мне довелось услышать одну историю. Речь шла о том, как в международном аэропорту, где-то на краю земли, то ли в Сиднее, то ли в Сингапуре, в ожидании своих рейсов разговорились любавичский шалиах и еврей-бизнесмен. Последний оказался нерелигиозным и вообще слабо разбирающимся в вопросах традиции. Тем не менее они нашли общий язык и при расставании хабадник протянул собеседнику доллар – символ личного благословения Любавичского ребе.
- Зачем? – удивился бизнесмен. – Ведь я ничего не соблюдаю.
- Действительно, Вы никогда не жили как еврей, - ответил хасид, - но, возможно, придёт время, и Вы захотите как еврей умереть.

Удивительным и непостижимым образом устроена человеческая память. По скольким невидимым каналам передаётся информация, каким ассоциациям и образам отдаётся предпочтение при её отборе, от чего зависит скорость «включения», почему мы вспоминаем о незначительном событии, произошедшем с нами тридцать лет назад, и не помним, что ели вчера на завтрак?

Воистину, функционирование памяти – одна из самых больших загадок Создателя наряду с устройством вселенной. Вот и сейчас в моей голове, словно оживающий в проявителе фотоснимок, стала проступать другая история. Она произошла на несколько десятков лет раньше первой, благословение давал другой ребе, и человек, этого благословения удостоившийся, в отличии от нерелигиозного бизнесмена соблюдал заповеди Вс-вышнего всю свою жизнь.

...В семье кожевника Лейзера Штейна царило ликование. Казалось бы, что удивительного в появлении на свет шестого ребёнка? Большие семьи были в те времена вовсе не редкость. Но всё дело в том, что измученная и счастливая Шейна, жена Лейзера, родила в этот день их первого мальчика. После пяти девочек – сын, продолжатель рода, тот, в чьи руки со временем перейдёт мастерская!

Лейзер находился на седьмом небе от счастья. Однако вскоре радость сменилась тревогой за судьбу наследника. Мальчик родился слабым, из-за младенческой желтухи даже пришлось отложить обрезание, что случалось в местечке крайне редко. Впоследствии у него обнаружили целый букет хронических заболеваний. Надо сказать, что в начале 20-го века уровень развития медицинской техники, точности диагностики и эффективности лекарственных препаратов больше напоминал средневековый, нежели тот, который мы имеем сегодня. Особенно, если живёшь в маленьком польском местечке и всего твоего месячного дохода едва хватает на оплату одной консультации известного профессора из Варшавы или Лодзи.

Лейзер Штейн, как и все остальные евреи штетла, был гурским хасидом. В предвоенный период гурское направление составляло более ста тысяч человек, являясь самой крупной хасидской общиной в мире. Глава движения – адмор (адонену морейну вэ-рабейну – наш господин, учитель и раввин) или ребе Авраам-Мордехай Алтер, известный как Имрей Эмет (речения истины – иврит) по названию сборника его рукописей, обладал огромным авторитетом в еврейском мире и служил истиной в последней инстанции для своих хасидов. У тех имелось не так много возможностей пообщаться со своим ребе: ввиду большого количества приверженцев направления, необходимости преодолевать иногда немалые расстояния до резиденции адмора и предельной загруженности Имрей Эмета. Не помогало даже то, что ввиду высокой посещаемости евреями, польские власти провели для них специальную железнодорожную ветку до Гуры-Кальварьи.

И всё же по субботам адмор выделял специальное время для благословения детей своих хасидов. Не преминул воспользоваться этой возможностью для сына и Лейзер Штейн. В конце концов любому еврею прекрасно известно о чудесах, совершаемых хасидскими цадиками ещё со времён Бааль Шем Това. Причём иногда и в тех случаях, когда медицина оказывалась бессильна. Конечно, каждое направление: будь то Белз, Вижница, Садигора, Бреслав или десятки других, считают своего адмора самым сведущим, самым проницательным, самым мудрым. Но даже на этом фоне местного, так сказать, патриотизма Гурский ребе пользовался огромным уважением, как среди мудрецов Талмуда, так и у простых еврейских тружеников, населяющих немалую территорию от берегов Одера до берегов Днепра. И поскольку любое благословение, произносимое нами в повседневной жизни, не пропадает впустую, вызывая позитивные изменения в духовных мирах, то уж, наверняка, слово, сошедшее с уст праведника, должно благоприятно отразиться на судьбе стоящего перед ним ребёнка. Во всяком случае, он ничем не рискует.

Эти мысли проносились в голове взволнованного Лейзера, когда он, прижимая к себе четырёхлетнего Залмана, вместе с ещё тремя десятками отцов с детьми ожидал появления адмора в широком коридоре гурского Бейс Мидраша. Ребе задерживался и Лейзер заметно нервничал, даже вспотел в новом, сшитом специально для этой поездки сюртуке. Залман, напротив, сохранял абсолютное спокойствие, по обыкновению накручивая на указательные пальцы свои вьющиеся, уже прилично отросшие пейсы.

Наконец обе половины двери распахнулись и, как император в сопровождении свиты, перед ними появился адмор. За всю жизнь кожевник Лейзер побывал в Гуре-Кальварьи только один раз, в юношеском возрасте вместе с отцом, приезжавшим по делам в город. Адмора он тогда видел издали, но хорошо запомнил. За прошедшие годы Имрей Эмет мало изменился.

Неторопливо продвигаясь вдоль шеренги людей, адмор возлагал руки на головы детей, так как это делают родители, благословляя своих чад в субботу, о чём-то говорил с отцами, задерживаясь возле кого-то дольше, возле кого-то меньше. Когда же очередь дошла до Штейнов, Залман запрокинул голову и приподнялся на цыпочки, чтобы получше рассмотреть ребе. Их взгляды встретились и Имрей Эмет остановился, не дойдя до них пары шагов. Несколько секунд, не мигая, они смотрели друг другу в глаза. Затем по лицу адмора пробежала тень, он отвернулся и, глядя куда-то в сторону, глухо произнёс: «Он выживет», - после чего перешёл к следующему ребёнку. На отца он даже не посмотрел.

Лейзер хотел переспросить, что означает столь странное благословение, но адмор быстро закончил с оставшимися и, в окружении свиты покинул Бейс Мидраш. Некоторые из очевидцев потом утверждали, что после визуального контакта с Залманом у Имрей Эмета испортилось настроение и до следующей субботы он был неразговорчив и мрачен, хотя это могло быть субъективное мнение.

Что касается Лейзера, то он был сильно разочарован столь странным и коротким благословением. Им пришлось проделать неблизкий путь и что же они услышали? Залман, конечно, не самый здоровый ребёнок, но не настолько, чтобы опасаться за его жизнь! Поразмыслив, однако, он пришёл к выводу, что в словах адмора мог заключаться какой-то скрытый смысл, да и не ему – простому кожевнику давать оценку действиям великого цадика. Ничего плохого тот в конце концов не сказал.

Для самого же Залмана большим впечатлением от посещения Гуры было первое в жизни путешествие на поезде, нежели встреча со знаменитым адмором. И уж, конечно, не вспоминал он о странной фразе, произнесённой рабби Авраамом-Мордехаем. Через несколько лет адмор впервые напомнит ему о себе.

...Той зимой морозы держались на редкость долго, и Висла, всегда растекавшаяся в их краях широко, оказалась скована льдом до начала апреля. Весна наступила стремительно, солнце вовсю старалось взять реванш за прошедшие холодные месяцы, но лёд на реке, хотя и покрывшийся многочисленными трещинами, оставался ещё довольно толстым.

Основной забавой местных мальчишек в это время стало перебегание Вислы с одного берега на другой. С каждым днём перебежки эти становились всё опаснее, сильно подтаявший лёд угрожающе трещал и выбираться на берег уже можно было только по доскам, сворованным мальчишками с дровяного склада пана Грошовского. Заводилой в их еврейско-польской компании был Збышек – хулиганистый белобрысый парнишка на пару лет старше Залмана. Проблема завоевания авторитета стояла тогда для щуплого, ничем не выдающегося Залмана, особенно остро.

Собравшимся в тот день на реке ребятам открылась следуюшая картина - лёд окончательно растрескался, кое-где в просветах между обломками плескалась вода. Збышек испытующе оглядел поёживающихся товарищей:
- Ну, кто со мной?
Желающих не нашлось.
- Так и знал. Трусы! Он презрительно сплюнул через выбитые в драке два передних зуба и, круто повернувшись на каблуках, вразвалочку направился к почерневшим от влаги доскам.
- Эй, подожди! Я с тобой! – сорвался с места Залман.
- Не ходи! – попытался удержать его за рукав близкий друг Гершель Кляйнер, но Залман вырвал руку.

Перепрыгивая со льдины на льдину приходилось отталкиваться сильно, так чтобы приземлиться точно в центре, подальше от опасно покачивающихся краёв. Балансируя и стараясь выбирать льдины покрупнее, они за полчаса достигли середины реки. В какой-то момент Збышек обернулся к берегу и, сложив ладони рупором, что-то прокричал. Убедившись, что ветер уносит его слова, он принялся пританцовывать, бравируя своей храбростью. В какой-то момент он поскользнулся, упал на спину и через секунду оказался в воде.

Отчаянно цепляясь за крошащийся ледяной край, обрывая ногти Збышек боролся за жизнь. Оцепеневший в первое мгновение Залман быстро пришёл в себя, распластался на льдине и осторожно, сантиметр за сантиметром, стал сползать к темнеющей бездне, в которой из последних сил барахтался его товарищ. Расстояние между ними сокращалось, в обезумевших глазах тонущего блеснула искра надежды... ещё немного.. и.. последним усилием выбросивший вперёд руку Збышек сбросил Залмана в реку.

Ледяная вода обожгла, парализовала лёгкие. Вынырнув, Залман в последний раз увидел белобрысую голову с широко раскрытым в немом крике ртом с отсутствующими передними зубами. Залман не умел плавать. Понимал, что помощь не успеет. Поэтому он просто положил руки на льдину и закрыл глаза.

Сейчас это случится с ним в первый раз. Он увидит ярко освещённый широкий коридор, гудящую как пчелиный рой толпу людей, себя с выбивающимися из-под смешного картуза вьющимися пейсами, взволнованного отца, вытирающего платком потное лицо. И это как-то сразу отступит, всё заслонит собой огромный человек с седеющей бородой и грустными глазами. Залман потянется к нему, но тот отстранится, в мудрых глазах его отразится тревога и печаль, и боль от видения чего-то страшного, недоступного взору других. И уже удаляясь, скрываясь в расплывающемся проёме двери, низкий хрипловатый голос: «Он выживет...»

- Ты слышала, что Залман кричал сегодня ночью? – собираясь на работу, спросил Лейзер жену.
- Oн каждую ночь это кричит, уже вторую неделю, - прикрыв красные от бессоницы глаза, тихо сказала Шейна. – Я постоянно молюсь, чтобы Г-сподь не отнял у него рассудок. Врач говорит, что если жар не спадёт через пару дней, он не сможет ручатся за нашего мальчика.
- Постой... я вспомнил, Шейна, - Лейзер развернул к себе за плечи жену, - вспомнил его слова. С сыном всё будет в порядке, не волнуйся... он обещал... Залман выживет.

...Одной из основных тягот в гетто был голод. Голод выматывал, доводил до исступления, порой лишал человеческого достоинства. Залман являлся одним из тех, кто снабжал гетто продовольствием. В свои неполные восемнадцать лет, выглядевший на 13-14, он и ещё несколько мальчишек проникали по канализационным трубам на польскую часть города, выменивая на продукты ювелирные изделия, ценные вещи и кое-какие товары, подпольно производимые в гетто. С каждой сделки Залман имел свой процент, что позволяло поддерживать семью. Работать приходилось соблюдая строгую конспирацию и лишь немногие знали, чем он занимается в действительности. За год Залман изучил систему подземных коммуникаций так, что мог передвигаться даже на ощупь в полной темноте. Несколько раз ему приходилось выводить людей, легализовывавшихся с поддельными паспортами и бойцов для групп сопротивления. Стоит ли говорить, что каждый спуск под землю был сопряжён со смертельной опасностью и каждый раз родные прощались с ним как будто навсегда.

Этот маршрут он проходил десятки раз. Место встречи было выбрано грамотно, на окраине города рядом с заброшенными ремонтными мастерскими, куда немцы и не совались никогда. Польского мальчишку, приносившего продукты, Залман знал давно и доверял настолько, насколько можно было доверять чужаку, тем более тот тоже сильно рисковал. Вот и сейчас они быстро сторговались, Залман переложил товар в свой вещмешок и протянул поляку золотые часы, переданные ему накануне вдовой недавно скончавшегося портного Нахума Кофмана.

В ту же секунду лицо мальчишки перекосилось, он метнулся назад и мгновение ока перемахнул через забор, отделявший проулок от пустыря и спасительной лесополосы. Обернувшись, Залман увидел в десятке шагов внушительную фигуру в серой шинели кованной поступью надвигавшуюся на него. Блеснувшая бляха на груди, повязка на рукаве. Патруль! Залман прыгнул к забору, не сообразив бросить мешок, и уже оказавшись на самом верху, уже перебросив продукты на другую сторону, был безжалостно сдёрнут на землю сильной рукой с покрытыми рыжеватой порослью короткими толстыми пальцами.
- Аusweis!
Залман молчал, уставившись на заляпанные грязью укороченные сапоги с раструбом, лихорадочно соображая что делать.
- Zeige deine Papiere, - медленно и членораздельно сказал немец. – Oder bist du taub? (Предъяви документы. Или ты глухой? – нем.)
- Я не розумию, пан офицер, - выдавил из себя наконец Залман.
Фельдфебель медленно поднял его голову за подбородок и скривил губы в брезгливой гримасе.
- О нет, ты прекрасно понял меня!
Залман протянул руку и разжал кулак на уровне нагрудной бляхи огромного немца.
- Возьмите часы. Они настоящие, золотые. Патрульный перевёл взгляд на часы, прищурился.
- Да, неплохая вещица, неплохая... Так что с тобой делать будем?
- Больше у меня ничего нет...
- Всё в порядке, Гюнтер? – раздалось с улицы. – Помощь нужна?
- Нет, сам справлюсь.

Они смотрели друг другу в глаза. Презрительно-насмешливо сверху. Затравленно-испытующе снизу. Пауза затягивалась. Да или нет? И вдруг Залман почувствовал на себе ещё один взгляд. Рядом никого не было, но взгляд шёл как бы сквозь немца и ощущался Залманом почти физически. И ещё... взгляд был знакомым.

- Когда-то давно, лет двадцать назад, - не отводя глаз от лица Залмана, начал фельдфебель, - со мной случилась беда. Лазая с мальчишками на крышу соседнего дома, я сорвался вниз и серьёзно повредил позвоночник...
...Залман вспомнил этот взгляд.
- ...меня парализовало. В больнице нашего небольшого саксонского городка мне ничем не могли помочь и родители, потратив все свои скромные сбережения, привезли из Дрездена известного профессора-нейрохирурга. Осмотрев меня, он сказал, что в лучшем случае я смогу когда-нибудь держать в руках ложку. Я был единственный сын...
...Залман разобрал черты лица и контуры массивной фигуры в широком дверном проёме.
- ...сколько месяцев, лет я протянул бы, прикованный к постели, сколько смогли бы ухаживать за мной уже немолодые, убитые горем родители, бывшие не в состоянии нанять сиделку? Не знаю... Годом раньше, годом позже я бы умер, сведя в могилу своих стариков, если бы не появился доктор Ваксман. Алоиз Ваксман, еврей. Он приходил каждый день после приёма больных в своём праксисе. Иногда и в обеденный перерыв. Он не брал денег. Говорил, что соседям нужно помогать. Доктор Ваксман сделал главное – вселил в нас веру. Веру в то, что я встану на ноги. Остальное: индивидуально для меня разработанный комплекс упражнений, специально пошитый корсет, массаж, было уже деталями. У него был очень спокойный, уверенный голос. Знаешь, что он сказал моим родителям после первого посещения?
Залман впервые взглянул в маленькие белесоватые глазки, обрамлённые редкими рыжими ресницами, с уверенностью:
- Знаю. «Он выживет».
Уже выходя из переулка, немец не оборачиваясь бросил:
- В районе проложили новый патрульный маршрут, не появляйся здесь больше. – Чуть задержал шаг. – Я не люблю евреев. Просто я отдавал долг.

...Сколько раз за последующие три года он находился на краю гибели Залман не мог сосчитать. Собственно не было такого дня до окончания войны, да и после неё, когда бы ангел смерти безжалостно и методично забирающий всех, кто был Залману дорог, не находился бы рядом. Его горячее дыхание обжигало жаром печи крематория в Освенциме, когда в последние недели перед переводом в другой лагерь Залман работал в зондеркоманде, очищавшей печи от недогоревших костей и вывозившей их на тележках. Его близость сжимала в ледяные тиски коченеющие на февральском ветру конечности на марше смерти при эвакуации лагеря в Гросс-Розене. Его прикосновения в тифозном бреду в американском полевом госпитале казались спасительно-освобождающими от бесконечных мучений на обезумевшей от злодеяний земле.

Но всякий раз, уже готовый броситься на проволоку с пропущенным электрическим током, сделать шаг вниз с круто обрывающегося края каменного карьера или набравшись мужества плюнуть в рожу садисту-коменданту лагеря перед строем, облегчив ангелу смерти его скорбную задачу, Залман останавливался.

Проявляющийся в эти моменты в сумраке сознания взгляд буравил мозг и голос, глухо озвучивший когда-то одну-единственную, такую важную в его жизни фразу, поддерживали в нём сейчас саму жизнь. И ангел смерти отступал.

...Бои под Латруном летом 48-го года проходили особенно тяжело. Каждый метр этой многострадальной земли приходилось вырывать с кровью, с огромным трудом ломая сопротивление лучшей из воюющих вражеских армий – иорданского арабского легиона. Не хватало оружия, боеприпасов, военных специалистов, да просто людей не хватало! Выстоять, не сломаться, прорвать блокаду осаждённого Иерусалима стало целью и смыслом существования тысяч вернувшихся в Эрец Исраэль репатриантов.

Подразделение, в котором сражался Залман, почти полностью состояло из переживших Катастрофу европейских евреев. С некоторыми он познакомился на корабле по пути в Палестину, а двоих – Жан-Поля Дорфера из Франции и Пинхаса Фурмана из Литвы знал ещё по лагерю для перемещённых лиц в Австрии. Общая судьба связывала бывших узников концлагерей потерявших всех своих близких, создавая некую касту замкнутых, держащихся особняком, способных общаться только друг с другом людей. Искалеченные страданием настолько, что в них, казалось, не осталось уже ничего живого, человеческого, бывшие лагерники оттаивали медленно.

Наблюдая за существованием этого сообщества изнутри, Залман испытывал двоякое чувство. С одной стороны, отождествление себя с товарищами по несчастью, набор большинства черт, присущих всем прошедшим концлагерь: подозрительность, недоверчивость, инстинктивное, почти животное ощущение опасности.

С другой, Залман изо всех сил пытался если и не забыть прошлое, то хотя бы постоянно не думать о нём. Вырваться из кошмара воспоминаний, не просыпаться с криком по ночам, научиться заново мечтать, верить, любить!

Отчасти в этом ему помогала дружба с Пинхасом и Жан-Полем – редкими счастливчиками, у которых сохранились родные: у Пинхаса – прошедший с ним через все лагеря брат; у Жан-Поля – жена с дочкой, прятавшиеся всю войну в сарае у нормандского крестьянина.

Чего нельзя было отнять у переживших Катастрофу, так это желания сражаться. Недостаток военного опыта они с лихвой компенсировали отвагой и личным мужеством, так что даже те из местных бойцов, позволявших себе презрительные насмешки по отношению к новоприбывшим за их, якобы, трусливое непротивление нацистам и обречённую готовность идти, как овцы, на убой, прикусывали языки.

Странная у них была армия. Если вообще применимо это слово к разрознённым группам людей столь непохожих, говорящих на разных языках, зачастую совсем неподготовленных к военной службе, от пожилых немецких профессоров до выросших в подмандатной Палестине отчаянных мальчишек-сабр, от социалистов-кибуцников до бородатых литваков-талмудистов. Всюду гонимых, ненавидимых, не имевших почти две тысячи лет своего государства и войска, способного его защитить, обретших, наконец, то и другое и готовых скорее умереть, чем дать себя вновь с этой земли изгнать.

...Сегодня они были так близки к выполнению поставленной задачи. Снайперам из Пальмаха (плугот махац - ударные роты, особые отряды Хаганы, позднее - часть Армии Обороны Израиля) удалось нейтрализовать иорданский дзот, прикрывавший подножие стратегически важной высоты. Рота Залмана, рассредоточившись, бросилась на штурм. Вершина была уже недалеко, стреляли сверху всё реже. И тут раздался этот отвратительный, до боли знакомый свистяще-режущий звук. Первая мина разорвалась на левом фланге, вырвав из цепи двоих. Последующие ложились довольно точно, почти каждый раз поражая цель. Очевидно, кто-то с другой стороны дороги координировал миномётный огонь.

Воспользовавшись коротким затишьем командир роты юный пальмахник Дрор Захави, один из самых опытных бойцов, несмотря на свои двадцать с небольшим лет, поднял людей для последнего рывка. Они побежали, почти не пригибаясь, до вершины оставалось всего ничего, когда сверху заработал пулемёт. Три пули попали Дрору в грудь, выйдя навылет. Слева от Залмана рухнул ничком Пинхас Фурман, следующая очередь отбросила вниз по склону безжизненное тело Жан-Поля. Бойцы залегли, но расположение оказалось слишком невыгодным, с вершины холма они были видны как на ладони, ни отступать, ни окапываться уже не представлялось возможным. Кто-то очень грамотно спланировал оборону высотки, заманив их отряд в ловушку.

Пулемёт поливал свинцом, не давая поднять голову. То тут, то там раздавались вскрикивания раненых. Залману удалось спрятаться за небольшой валун, откуда он попытался вести прицельный огонь. Пуля срикошетила, обожгла правое предплечье, другая расщепила приклад, вырвав из рук винтовку. Перевернувшись на спину, Залман оторвал зубами кусок нижней рубахи, перетянул рану, нащупал в боковом кармане последнюю гранату и закрыл глаза.

Он знал, что должно произойти сейчас. Адмор так давно присутствовал в его жизни, что его образ, казалось, вошёл внутрь самого существа, став вторым я и появляясь откуда-то из глубин подсознания в самый критический момент.

Перед мысленным взором Залмана с калейдоскопической быстротой стали сменяться картинки, выхватываемые из прошлого словно лучом мощного прожектора.

Бедная, чисто убранная комната в доме меламеда. Драка с польскими мальчишками из соседнего рабочего предместья. Воздушные бисквиты из кондитерской пани Олбрыжской. Похороны умершей от туберкулёза старшей сестры. Битком набитый зал во время выступления симфонического оркестра в гетто. Капающая пена с высунутых языков овчарок при выгрузке из вагонов в Освенциме. Подпирающая низкое небо чёрная труба крематория. Мерно покачивающаяся на волнах ветхая посудина, везущая их в Эрец Исраэль.

Калейдоскоп остановился. Залман смочил потрескавшиеся губы последними каплями воды и отбросил ненужную флягу. Адмор не появился. Значит... всё? Невидящим взором окинул Залман каменистый склон, догорающий внизу армейский джип, петляющую между холмами дорогу на Иерусалим. Почувствовал, как внутри закипает злость. Всё не должно закончиться так! Он, Залман Штейн, единственный уцелевший из большой семьи Штейнов, попал сюда не случайно, не потому что больше некуда было идти. Он приехал, чтобы возродить на этой земле свой расстрелянный, сожжённый, рассеянный пеплом по ветру народ. И с видением или без, живой или мёртвый, он не отступит, не согнётся, не побежит.

Одеревеневшими пальцами раненой руки Залман вырвал кольцо, швырнул гранату в сторону торчавшего наверху между камней пулемётного ствола и, разрывая рот в бешеном боевом кличе, бросился вперёд...

- Слушай, а ты действительно русский журналист? – симпатичный гурский хасид моего возраста с любопытством разглядывал меня сквозь прямоугольные стёкла модных очков в тонкой дизайнерской оправе.
- Ага, русский... Такой же, как ты поляк.
- Я по-польски несколько слов знаю. Пару лет назад мы ездили в Гуру-Кальварью. Там от нас одни памятные таблички остались...
Когда меня попросили встретиться с тобой, чтобы рассказать об отце...
- Об отце?!
- Конечно. Я ведь самый младший ребёнок в семье, поэтому выгляжу скорее как внук. Ты же знаешь, у нас женятся рано.
- Да не в том дело... Просто я так понял из твоего рассказа...
- Ночью, после штурма бойцы горной бригады Пальмаха собрали убитых и раненых. Точнее, одного раненого. В госпитале из Залмана вынули восемь пуль, но ни один из жизненно важных органов не был задет. Отец принимал ещё участие в Синайской компании 56-го года и дошёл почти до Суэцкого канала.
- Почему же в том бою под Латруном он не увидел и не услышал адмора?
- Понимаешь, все события в этом мире, да и в других – духовных мирах, происходят по воле Создателя. И согласно Его же воле в каждом поколении есть люди, наделённые способностями предвидеть будущее, исцелять больных или совершать иные действия необъяснимые с точки зрения физических законов. Немало таких провидцев всегда было среди хасидских ребе, отмеченных уникальным даром за свою исключительную праведность. Одним из этих ретрансляторов воли Вс-вышнего являлся глава нашего движения Имрей Эмет.

Заданный тобой вопрос был первым, что произнёс отец, придя в сознание в госпитале. Оказалось, что именно в те минуты, когда шёл бой, рабби Авраам-Мордехай Алтер, великий цадик из Гуры скончался. Это случилось 6 сивана, в Шавуот – день дарования Торы, преданностью к которой была пронизана вся его жизнь. Очевидно, во время отделения души адмора от тела, связь между ней и душой Залмана Штейна прервалась...
- Отец прожил долгую жизнь. Он ушёл в прошлом году, окружённый любовью и заботой многочисленных детей и внуков. Он восстановил род Штейнов. И до последнего дня, до последней своей минуты он помнил взгляд, отразивший безысходность и боль человека, облечённого страшным знанием. Он не забыл этот взгляд. Он выжил.

Марк Ингер, 17 июня 2010 года

Вернуться назад!


"Незнакомец" (рассказ)


- Объявляется посадка на самолёт, рейс R154NY, по маршруту Рим – Нью-Йорк, - сообщил из динамиков приятный женский голос на итальянском и английском языках.
- Ну, поехали, - Сеня поднялся с пластикового стула в зале ожидания международного римского аэропорта им. Леонардо да Винчи и взглянул на жену.
- Что-то ты бледная сегодня, всё в порядке?
- Да на душе неспокойно как-то, сама не знаю.
- Ничего, ещё немного, и наши путешествия закончатся.
Сеня старался приободрить жену и не стал говорить ей, что его самого не покидало тревожное чувство ещё со вчерашнего вечера.

Их места оказались в первой трети салона. Рядом с Сеней грузно опустилась в кресло дородная американка и принялась немедленно обмахиваться китайским бумажным веером с изображённым на нём павлином невероятной расцветки. Сеня улыбнулся жене, она взяла его за руку:
- Всё будет хорошо, родная.
- Всё будет хорошо.

Самолёт оторвался от бетонной полосы, уши заложило, Сеня прикрыл глаза, вспоминая время, проведённое в Риме. Всё-таки, какой потрясающий город! Они с женой бродили по нему часами, избегая наводнённых туристами мест, открывая для себя каждый раз, то словно сошедший со средневековой картинки переулок, в котором, казалось, остановилось время, то утопающий в зелени сквер, то крохотное, на 3-4 столика кафе, где они иногда позволяли себе выпить по чашечке ароматного капуччино или по рюмке изысканного къянти. Нет, они конечно, побывали и в Колизее, и в соборе св. Петра, и в Римском Форуме и в других, «обязательных» для посещения туристами местах, но в сердцах у них всё же остался другой Рим – неофициальный, неброский, обнаруженный лично и оттого, наверное, более интимный, близкий.

Из раздумий Сеню вывел грохот опрокинутого сервировочного столика с напитками в начале салона, приглушённый вскрик стюардессы, какая-то возня у входа в кокпит. Затем в дверях показался смуглый черноволосый мужчина с густыми усами, вооружённый пистолетом. За ним выскочил ещё один, помоложе, сжимавший в правой руке кухонный нож, а левой торопливо обматывающий голову куфией – клетчатым арабским платком. Обернувшись, Сеня разглядел в конце салона ещё двоих, с такими же платками на головах.
- Всем оставаться на своих местах. Самолёт захвачен, - прокричал на чудовищном английском усатый, размахивая пистолетом перед собой. Сеня подумал, что всё это напоминает плохой гангстерский фильм, однако, после того как террорист в куфие очень уж натурально ударил в лицо женщину в первом ряду, попытавшуюся что-то сказать, и из разбитой губы на светлую блузку закапала кровь, ощущение наигранности происходящего исчезло.
- Мы, воины Аллаха, члены организации, - дальше следовало длинное название на арабском, - убьём каждого, кто попытается помешать нам выполнить нашу миссию.
Для наглядности второй террорист схватил за волосы избитую им женщину и приставил нож к её горлу.
- Вы, сидящие здесь американские империалисты и проклятые сионисты заслуживаете смерти, но мы, борцы за свободу, не хотим убивать даже вас. Если ваши правительства выполнят наши условия, вы будете освобождены.
Дальше следовал перечень требований, от которых, даже плохо понимавшего английский Сеню бросило в жар: 20 миллионов долларов наличными, отступление Израиля к границам 1967 года, освобождение осуждённых за терроризм арабов в разных странах... Всерьёз требовать выполнения такого мог или сумасшедший, или тот, кто на самом деле преследовал иные цели.
- ...В случае невыполнения наших условий или попытки захвата самолёта, - усатый сделал угрожающую паузу, - все взлетят на воздух.
Он расстегнул куртку и продемонстрировал, торчащие из внутреннего кармана проводки.

В этот момент сидевшая рядом с Сеней американка издала какой-то булькающий звук, закатила глаза и повалилась в проход между креслами. Сеня хотел удержать её, но не смог, и в руках его остался только бумажный веер. Тело женщины выгнулось в проходе дугой, изо рта потекла пена. Двое мужчин бросились к ней, пытаясь разжать зубы. Террористы закричали на них, замахали руками, показывая, чтобы американку поскорее перенесли в конец салона.

Сеня глубоко задышал носом, справляясь с подступившей тошнотой и, наконец, посмотрел на жену. Отрешённо глядя перед собой, она промолвила с ужаснувшей его фатальной обречённостью:
- Теперь мы погибли.
- Не думаю, что всё так плохо, - раздался рядом спокойный мужской голос. Они не заметили, как освободившееся слева кресло оказалось занято высоким худощавым мужчиной лет тридцати. Русые волосы, прямой нос, тонкие губы, светло-серый в полоску костюм, голубая сорочка без галстука – обычная, ничем не примечательная внешность. Сеня, проработавший четверть века фотографом и обладавший профессиональной памятью на лица, мог бы поспорить, что в зале ожидания аэропорта этого мужчины не было. Впрочем, он мог пройти регистрацию в последний момент, когда посадку уже объявили.

Террористы между тем приказали зашторить иллюминаторы, запретили вставать с мест и разговаривать. Вскоре самолёт пошёл на посадку. Судя по непродолжительности полёта, они приземлились где-то в северной Африке. Прошло минут десять, послышался звук открываемой двери и радостные возгласы на арабском. «Всё у них здесь схвачено», - с тоской подумал Сеня. Затем самолёт медленно покатился, подпрыгивая на ухабах так, словно это была просёлочная дорога, а не взлётно-посадочная полоса. На стоянке в салон вошли трое новых террористов в пятнистых комбинезонах, с «калашниковыми» и в тех же куфиях, намотанных на головы.

Один из них, по-видимому, чего-то накурившийся, развлекался тем, что прохаживался по салону, направляя автомат то на одного, то на другого пассажира, выкрикивая при этом: «Пах! Пах!» Дойдя до ряда, в котором сидели Сеня с женой, террорист встретился взглядом с молодым человеком в сером костюме. Несколько секунд, не мигая, они смотрели друг другу в глаза. Затем террорист забросил автомат на плечо, крикнул что-то своему напарнику и отправился в конец салона.

День клонился к вечеру, но самолёт раскалился за несколько часов на солнцепёке так, что дышать было совершенно нечем. Пить тоже не давали. В туалет пускали только по одному и не дольше трёх минут, иначе охранник начинал колотить прикладом в дверь и щёлкал затвором.

Состояние, в котором находились люди, мало было назвать подавленным. Эти события происходили ещё до Энтеббе, когда израильский спецназ провёл блестящую операцию по освобождению заложников в далёкой Уганде. Прецедента ещё не было. Надежды, судя по требованиям террористов, тоже.

Сеня хотел как-то успокоить жену, но террорист с автоматом всё время находился вблизи их кресел, и он не решался открыть рот. Когда, наконец, арабу надоело это патрулирование и он уселся на месте стюардессы в начале салона, жена уже спала, положив голову на Сенино плечо и вздрагивая во сне. Сеня посмотрел на своего соседа. Лицо молодого человека было невозмутимо и не выражало никаких признаков утомления или нервозности.
- Мне бы Ваше спокойствие, - вздохнул Сеня.
- А что, есть причины для беспокойства? – улыбнулся одним уголком рта собеседник.
- Меня тоже иногда выручало чувство юмора. Только боюсь, сейчас оно нам врядли поможет, - Сеня горестно покачал головой.
- Расскажите мне о себе, - неожиданно попросил молодой человек.
Сеня был по натуре замкнутым и малообщительным. И уж точно не собирался изливать душу перед первым встречным. С какой стати, собственно? Они ведь даже не представились друг другу!

Незнакомец выжидательно смотрел на него. И как-то помимо воли, ощущая всё более нарастающее желание выговориться, снять накопившееся за последние месяцы напряжение, не покидавшее его ввиду неопределённости будущего даже в Вене и в Риме, Сеня заговорил.

...Ему было тринадцать, когда началась война и они с матерью, семилетней сестрой и четырёхлетним братом эвакуировались на Урал. Жить пришлось в частном доме на окраине Челябинска без водопровода и канализации. Через полгода он уже работал на заводе, производящем артиллерийские снаряды, а вечером помогал матери, работавшей в том же цеху, колоть дрова, носить из колодца воду, убирать, стирать... Однажды, в конце 12-часовой смены, он заснул за станком, правая рука попала под резец, и он лишился двух пальцев, что заставило навсегда распрощаться с мечтой о музыкальной карьере – он успел проучиться перед войной три года в музыкальной школе по классу фортепиано.

Главным воспоминанием Сени о том времени был голод. Есть хотелось постоянно, даже ночью снилась еда. Он не любил вспоминать о военных годах и сегодня, пожалуй, в первый раз подробно рассказывал о пережитом.

Отец вернулся с войны с осколком в левом лёгком, засевшем буквально в нескольких миллиметрах от сердца. Он испытывал постоянные боли в груди, работать уже не мог и остававшиеся ему пять лет жизни просидел у окна на кухне, затягиваясь едким махорочным дымом, долго надсадно кашляя и виновато глядя на родных.

У Сени оказались неплохие способности к точным наукам, ему нравилось рисовать, чертить, хотелось стать архитектором, но нужно было помогать матери поднимать младших детей. Поэтому после семилетки он пошёл учеником к фотографу и уже вскоре начал приносить деньги в дом.

Сеня не мог назвать себя баловнем судьбы, хотя никогда и не жаловался. Мать, которую он любил как никого другого на свете, научила их находить хорошее в самой скверной ситуации и помнить о людях, чьё положение ещё тяжелее, чем их собственное.

Сравнительно поздно, в тридцать с лишним лет, он женился. С женой ему повезло – они понимали друг друга с полуслова и никогда не ругались. Сеня не мог припомнить, когда она вообще повышала голос. Семейное счастье омрачало только отсутствие детей. Какие средства они только не перепробовали, к каким врачам только не обращались – всё безрезультатно. Сеня видел, как страдает, замыкается в себе жена. Он сам не представлял себе жизни без детей и, когда надежды практически уже не осталось, предложил усыновить или удочерить ребёнка из детдома. Жена отказалась и, в свою очередь, предложила развестись, с тем, чтобы он мог опять женится и иметь детей. Сеня оскорбился и в первый раз в жизни напился вдрызг пьяным.

Возможность эмигрировать явилась для них шансом начать новую жизнь, что называется, «с чистого листа» и, быть может... Хотя, к чему тешить себя надеждами, жене уже за сорок, чудес не бывает.

Нет, он никогда не был ни антисоветчиком, ни сионистом, почти не слушал западные «голоса» и не помышлял об отъезде – так сложились обстоятельства. Большинство евреев, прибывших с ними в Вену, точно знали, куда они хотят. У кого-то уже были родственники в Штатах, у кого-то – знакомые в сказочной тогда ещё для белых Южной Африке, кто-то не представлял себя вне Святой Земли, кто-то стремился попасть на край света – в Австралию и никого не видеть. Они с женой были скорее исключением из правил, поскольку, уехав как и все по израильской визе, не имели представления, какую страну выбрать. Были даже мысли остаться в столь полюбившемся Риме. В конце концов, остановились на наиболее надёжной, как им казалось, Америке.

Ах, как же завидовали им коллеги на работе, соседи по коммуналке и просто знакомые. Даже те, кто вслух выражал презрение к «предателям Родины». Родились в рубашке. Вытянули счастливый билет. Такое везение! Везение... Неужели же после всего перенесённого, после выматывающих все кишки ОВИРов, увольнений с работы, без гарантии получения разрешения на выезд, после глумления, антисемитизма, неопределённости, предательства друзей и, наконец, исхода, свершившегося прорыва на свободу... такой финал. Да, видно ничего не поделаешь - судьба...

Сеня откинулся в кресле и удовлетворённо заложил руки за голову. Как бы то ни было, он выговорился. А там – будь, что будет. Несколько минут они молчали.

- В минуты опасности, - заговорил наконец незнакомец, - у человека обостряются все органы чувств: зрение, слух, обоняние. Причём эта повышенная чувствительность направлена как вовне, так и «внутрь» самого себя. Сейчас уже ни от кого не секрет, что у человека есть душа. Вы слышали, наверное, об этих опытах, когда умирающий с последним вздохом становился легче на несколько граммов – якобы у него отлетала душа. Так вот, это не доказательство, потому что душа – категория нематериальная и веса иметь не может. Тем не менее, именно процесс отделения души от тела и возвращения её к Тому, Кто эту душу в тело вдохнул, называется смертью.
- Зачем он мне всё это рассказывает, - подумал Сеня, - и кто он вообще такой? Однако, в словах незнакомца звучала спокойная уверенность, тем более странная, если учесть обстоятельства, при которых происходил разговор.
- Человек устроен так, что в нормальном состоянии он заглянуть «в себя», то бишь приоткрыть порог своей души, не может. Да и в экстремальной ситуации, в принципе, это невозможно. Очень немногие наделены этим даром. Но сегодня каждый из пассажиров этого самолёта получил такую уникальную возможность. Другими словами, люди смогли взглянуть на себя как бы со стороны, проанализировать свои дела и поступки за всю жизнь, осознать ошибки и раскаяться в грехах.
Незнакомец сделал паузу, словно давая Сене возможность переварить услышанное, и затем продолжал:
- Страх является нормальной защитной реакцией организма на неизвестное, новое, непонятное, угрожающее. Ничего не боятся только умалишённые. До определённого момента, страх – это союзник. Но сейчас души получили столь мощный импульс очищения, что места для страха в них уже не осталось.
Сеня действительно почувствовал, что страх, пронизывавший его с момента захвата самолёта от пяток до кончиков ушей, начал отступать, сердце стало биться ровнее и даже левая щека (он страдал много лет нервным тиком) перестала дёргаться.
- Наверное, он психотерапевт, - пронеслось в мозгу, - или гипнотизёр, или..
- Уже никогда пассажиры этого самолёта не будут прежними людьми...
- А Вы уверены, что мы уцелеем? – вырвалось у Сени.
- Да. Не погибнет никто, - всё с той же непоколебимой уверенностью отвечал незнакомец. – Скоро рассвет, нужно поспать. Завтра будет напряжённый день.
- Но ведь террористы сказали...
- Пожалуйста, спите, - незнакомец дотронулся до Сениной левой руки и тот почувствовал, как тёплая волна сладостного забытья накрывает его с головой, он проваливается и летит куда-то вместе с креслом, пытается ещё что-то сказать – и не может.

...Проснувшись Сеня чувствовал себя так, будто провёл ночь в номере-люкс «Хилтона», а не в жёстком кресле «экономического» класса в самолёте, захваченном террористами. Было 10 часов утра, свет пробивался в салон через щёлку зашторенного иллюминатора и солнечный зайчик, отражённый от линзы очков его жены, оптимистично подрагивал на потолке. Постепенно в сознании проступили события вчерашнего дня, не вызвав, к Сениному удивлению, особой тревоги. Он осторожно высвободил затекшую руку из-под головы ещё спавшей жены и повернулся к соседу.
- Доброе утро, - приветливо улыбнулся тот. - Как спалось?
- И Вам, я надеюсь, доброе. Спал хорошо, спасибо. Есть какие-нибудь новости?
- Пока нет, но, думаю, скоро будут.

Большинство пассажиров уже проснулось и Сеня обратил внимание, что обстановка в салоне сильно изменилась. От вчерашнего шока на лицах не осталось и следа, многие негромко переговаривались, обсуждая, кажется, даже посторонние темы и не обращая особого внимания на застывших в начале и в конце салона террористов. Похоже и тем передалось общее настроение, поскольку они не бегали больше по самолёту, потрясая оружием, не делали свирепые лица и не угрожали пристрелить каждого, кто откроет рот. А может, им просто было уже известно об успешном ходе переговоров и близящейся развязке.

Во всяком случае, когда часа через два предводитель угонщиков объявил, что переговоры завершены и вскоре все заложники будут свободны, вздох облегчения вырвавшийся у многих, не очень соответствовал той предполагаемой радости, которую должны были бы испытывать люди, избежавшие смертельной опасности. Скорее это напоминало облегчение человека, избавившегося от временных неудобств, типа шумных соседей или тесной обуви.

Уже покидая самолёт, Сеня обернулся к спускавшемуся за ним по трапу незнакомцу:
- Всё-таки, скажите, как Вы могли это знать?
Молодой человек улыбнулся:
- Я думаю, Вы всё уже поняли. Желаю удачи.
- Но мы ещё увидимся?
Незнакомец развёл руками.

Дальше события развивались с ошеломляющей быстротой. Через два часа самолёт греческой авиакомпании при посредничестве «Красного Креста» доставил их на Кипр. Ещё через час они встретились со специально прибывшим на остров русскоговорящим представителем Сохнута. Поздравив их с благополучным освобождением, израильтянин деликатно поинтересовался, не изменили ли они своего намерения эмигрировать в США. Конечно, ворота еврейской страны открыты перед ними всегда, но зачем же откладывать, когда до Тель-Авива всего час лёта? Сеня переглянулся с женой и, спокойно, как о чём-то давно решённом, ответил, что они согласны. Пожалуй, больше чем собственный ответ его удивила реакция чиновника. Тот поздравил их с репатриацией в Эрец Исраэль, не выразив при этом никакого удивления, пожелал счастливого пути и вызвал следующих пассажиров. Можно было подумать, что он каждый день видит людей, отказывающихся лететь в Америку. Лишь потом, находясь в третьем по счёту за последние сутки самолёте, до Сени дошло, чем было вызвано отсутствие удивления у израильтянина. Дело в том, что все 36 пассажиров-евреев, получивших американские въездные визы, изменили своё решение в пользу Израиля. ВСЕ! Сеня с женой проходили собеседование с работником Сохнута предпоследними...

Уже потом в Израиле они узнали, что террористы неожиданно сняли свои требования, оставив только одно: гарантии их собственной безопасности после освобождения заложников. Гарантии эти были ими получены.

...В полночь самолёт с измученными, но счастливыми пассажирами приземлился в аэропорту им. Бен-Гуриона. До утра их разместили в ближайшей гостинице. Спать не хотелось и, накинув на плечи свитер, Сеня вышел на улицу. Впрочем, свитер даже и не понадобился – ночь была тёплой, небо - звёздным, жизнь - многообещающей. Задумавшись, он не заметил, как вышла жена и, запахивая халат, прижалась к нему:
- Ну вот, как ты и обещал, наши путешествия закончились.
Сеня молча обнял её. Совсем близко, прямо над головой, поблескивая разноцветными огнями, с мерно нарастающим гулом, заходил на посадку большой пассажирский «Боинг».
- Уже никогда мы не будем прежними людьми... – прошептал Сеня, провожая глазами лайнер.
- Что ты сказал? – не поняла жена.
- Нет, ничего. Так, мысли вслух.
- Кстати, что-то я не видела сейчас того парня, который сидел рядом с тобой в том... – жена запнулась, - в первом самолёте. Или он не полетел в Израиль?
- Нет, он полетел в другое место, - серьёзно посмотрел на жену Сеня. – Пойдём спать, родная. Устал я что-то сегодня.

Марк Ингер, 4 апреля 2006 года

Вернуться назад!


"Испытание миром" (рассказ)

...Багряно-розовый диск уже почти полностью опустился за горизонт, и на посеревшем небе проступили слабые очертания нарождающегося месяца.

Выехав за пределы Иерусалима, Илан перестроился в левый ряд, включил любимого Бенни Картера и облегчённо вздохнул – машин на трассе почти не было. Собственно, в пятницу вечером – в канун шаббата в Израиле всегда так. Все нормальные люди вне зависимости от степени религиозности (или нерелигиозности) стараются провести этот вечер в кругу семьи, навестить родителей и поэтому приезжают пораньше.

У них дома когда-то тоже было так заведено. Только сейчас он едва ли имеет отношение к нормальным людям. Потому что сейчас он, Илан Лиор, входит в экспертную группу правительства, готовящую документы для окончательного соглашения об образовании палестинского государства и подписания мирного договора.

Уже несколько недель он работал без выходных, заезжая в служебную квартиру в Иерусалиме лишь на несколько часов в сутки, чтобы поспать, принять душ и переме- нить рубашку. Тем не менее, несмотря на нечеловеческую усталость, Илан испытывал удовлетворение от проделанного и нисколько не жалел, что принял полгода назад предложение премьер-министра, хотя по сравнению с предыдущей работой вкалывать пришлось больше, а зарплата не увеличилась.

Немаловажную роль в принятии решения сыграла личность премьера, его харизма, искренность, умение убеждать. Во время первой встречи он сказал Илану:
- Я не обещаю Вам лёгкой жизни. Не обещаю также популярности, внимания прессы, интервью и всего такого. Эти лавры, - премьер усмехнулся, - достаются главным действующим лицам. Как, впрочем, и обливание грязью в случае неудачи. Что я Вам твёрдо могу обещать – это соучастие в историческом событии, которое разрешит старейший конфликт на Ближнем Востоке, обеспечив нам реальный долгосрочный мир с соседями. Ну и кроме того, - премьер сменил тон на менее официальный, - эта работа может стать началом Вашей собственной политической карьеры, данные для которой у Вас, по-моему, вполне подходящие.

...Илан появился на свет в семье, политические споры в которой не утихали никогда. В раннем детстве ему временами казалось, что близкие вот-вот поубивают друг друга – до такого ожесточения доходили порой словесные баталии. Правда, вскоре он уяснил, что отношения между его отцом, дедом и двумя дядями, несмотря на различные политические пристрастия, отличаются нежностью и теплотой.

Дед Йона приехал в Палестину подростком из Польши в середине 20-х годов, зараженный, как и все, вирусом сионизма. Однако в отличие от большинства сверстни- ков он выбрал правое направление, сыпал цитатами из Жаботинского и при необходи- мости доказывал свою правоту кулаками. Совершенно логично, что перед Войной за независимость дед оказался в рядах ЭЦЕЛя, жил в подполье, скрываясь от англичан, наводил ужас ночными рейдами на арабов и только по чистой случайности не попал на «Альталену» - корабль, привезший оружие для ЭЦЕЛя и расстрелянный в акватории хайфского порта по приказу Бен Гуриона за отказ передать груз для нужд всей армии.

После войны, как и многим бойцам правых вооружённых формирований, деду не нашлось места в армии. На гражданке он тоже не сделал карьеры, проработав всю жизнь сапожником, чем, впрочем, всегда гордился, подчёркивая, что именно он является истинным представителем рабочего класса, а не функционеры рабочей партии МАПАЙ, быстро выбившиеся в начальство. В этом утверждении заключался прозрачный намёк на младшего сына – отца Илана, в юности вступившего в правящую партию и сделавшего блестящую карьеру в Гистадруте, дослужившись до высокого поста. Во внутрисемейных политических баталиях отца поддерживал муж его сестры – доцент Бар Иланского университета, а на стороне деда стоял старший сын – майор ВВС. Таким образом, в спорах сохранялся паритет, поскольку женщины в них не участвовали.

Сам Илан политикой никогда не интересовался. Он находил это занятие скучным, а все околополитические дискуссии
– пустым сотрясанием воздуха. Каково же было удивление семьи, когда после оконченной с отличием частной английской школы и службы в армии Илан поступил в Йельский университет в США именно на отделение политологии! Он и сам не мог внятно объяснить свой выбор, так как его всегда привлекали история и литература. Как бы то ни было, успешно законченный престиж- ный университет и магистратура, приглашения на преподавательскую работу в ВУЗы Нью-Йорка и Филадельфии открывали возможности для завидной карьеры в Америке.

И всё же, проработав четыре года в Штатах, Илан вернулся в Израиль. Заключалась ли причина в разлуке с невестой, не хотевшей переезжать в Америку из-за больной матери, тоске по своим родным или в той непреходящей ностальгии, испытываемой большинством израильтян, сколь бы долго они не жили на чужбине? Скорее всего, и то, и другое, и третье. На родине Илан быстро устроился в серьёзную фирму, занимающуюся анализом политической ситуации в разных регионах мира для нужд большого бизнеса. Он женился, купил дом в Герцлии, вскоре у них родились очаровательные девочки-близняшки. Илан был полностью доволен своей жизнью и до недавнего времени не собирался ничего в ней менять.

...Победно просигналив, его обогнал на бешеной скорости новенький чёрный «Порше». Илан недовольно поморщился
– вот из-за таких лихачей в Израиле и гибнет на дорогах больше народа, чем во всех войнах. Справа остался аэропорт в Лоде, ещё немного – и он дома. В последнее время Илан был так перегружен работой, что даже не успевал как следует соскучиться по родным. Да что там соскучиться – дочки в первый класс пошли на прошлой неделе – а он забыл! Слава Б-гу ещё, что Яэль у него умница: и дом на себе тянет, и детей, и работу бросать не хочет, сколько он не просил. Заезжая во двор своего дома, Илан вспомнил о вчерашнeм разговоре с отцом. Они не виделись уже месяца три, хотя родители и жили по соседству, в Рамат а-Шароне, и отец настоятельно просил его заехать, собираясь сообщить нечто важное.

На следующий день, после обеда, они сидели на веранде родительского дома, потягивая из высоких стаканов апельсиновый сок и наблюдая за близняшками, играющими в мяч с соседскими детьми. Отец, проработавший всю жизнь среди людей, недавно вышел на пенсию и с трудом привыкал к внезапно свалившемуся на него состоянию ничегонеделанья.
- Ты похудел, сынок, и вообще, какой-то бледный. Наверное, мало бываешь на воздухе?
- Да уж сейчас для прогулок времени совсем не остаётся. Зато скоро всё завершится и я получу целый месяц отпуска. Поедем с девчонками в Эйлат, а может, и в Европу – я давно баварские замки посмотреть хотел.
Отец откашлялся и как-то исподлобья взглянул на него.
- Собственно, я о твоей работе и хотел поговорить.
- Ну, если ты только не будешь выпытывать у меня государственные секреты, - улыбнулся Илан.
- Тебе хорошо известны мои политические убеждения, - начал издалека отец. – Я всю жизнь состою в рабочей партии и никогда не раскаивался в своём выборе. 30 лет без перерыва МАПАЙ-Авода руководила нашей страной. Все победы и достижения Израиля связаны с ней. Даже если в чём-то я и был порой несогласен с решениями Бен Гуриона, Голды или Рабина, всё равно не сомневался, что лучших руководителей у нас на тот момент не было. Вот уже две тысячи лет мы ведём борьбу за само своё существование. Последние сто из них – здесь, на своей земле. И я по-прежнему убеждён, что альтернати- вы мирному процессу нет. Вот только сейчас... Илан быстро посмотрел на отца.
- Вот только сейчас в последние месяцы меня не покидает тревожное чувство, что правительство допускает ошибку, которая может иметь катастрофические последствия для страны.
- Ну знаешь...
- Не перебивай. Ещё до образования Израиля отцы-основатели верили в то, что создав арабам человеческие условия для жизни, мы сможем существовать с ними в одном государстве. Потом, после всех войн возникла идея «два государства – для двух народов». Но каждый наш шаг навстречу, каждое наше усилие по прекращению конфликта натыкались на стену враждебности, сопровождались очередными интифадами, перечёркивались всё новыми требованиями немыслимых уступок. Да, когда-нибудь мы обязательно придём к миру. Но не сегодня и не ценой такого риска для страны.
- Вот ты сам говоришь, - Илан поднялся с места и зашагал по террасе, - «когда-нибудь придём к миру». Когда? Вот уже сколько лет после соглашения в Осло разные израильские правительства пытаются заключить мир. И всё время что-то мешает: то Хезболла, то Хамас, то нерешительность очередного израильского премьера. Сейчас, вроде бы, всё сходится: нет терактов, поддержка ближневосточного квартета, согласованные позиции с Египтом, Саудовской Аравией, даже с Сирией, гарантии безопасности от Америки. Чего ещё ждать?
- Ты говоришь словами газетной передовицы, - упрямо качнул головой отец, - и даже не утруждаешь себя тем, чтобы вникнуть в содержание этих штампов. «Нет терактов» - означает, что давно не взрывались автобусы и кафе? А «касамы», долетающие до Ашкелона? Камнеметание на дорогах Иудеи и Самарии? Бульдозеры на улицах Иерусалима? Это что, не теракты? Это наша повседневная реальность, это перманентная война. Как поступают на войне с врагом? Как ведёт себя в таком случае любое цивилизованное государство? То, чего арабам не удалось добиться в шести войнах, они получают сейчас просто так, в обмен на пустую бумажку. Никакая Америка нас не защитит. Мы можем помочь себе только сами, но пока своими руками роем себе яму. Твоими руками, Илан...

По дороге домой Илан, насупившись, молчал. Яэль, всегда чуткая к переменам настроения мужа, ни о чём не расспрашивала. Вечером, уложив детей спать, она присела в гостиной на тахту и вопросительно посмотрела на него. Илан уставился в телевизор, как бы не замечая её взгляда.
- Ну, говори уже. Вижу же, что тебя что-то мучает.
- Да нормально всё.
- Илан, сколько лет я тебя знаю?
- Ну, поспорили немного с отцом. Он, как на пенсию вышел, похоже, политическую ориентацию поменял, – Илан усмехнулся, – мирный договор ему не нравится, отговаривать меня пытался.
- Ты знаешь, я на днях передачу смотрела, там этот политик оппозиционный выступал... Моше Фейглин из Ликуда. Человек семь в студии за круглым столом сидело: журналисты, крупные бизнесмены, депутаты Кнессета. Так вот, он самый убедительный был, такой... настоящий. И, вроде бы, ничего нового не сказал, но как-то всё мне после его слов в другом свете представилось, и.. даже страшно стало. Я, конечно, ничего в политике не понимаю, но Фейглину этому поверила. Скажи, а ты уверен, что правительство не допускает ошибки с образованием палестинского государства?
- И ты туда же! – взвился Илан. – Да что же это такое! Пашешь как проклятый, света белого не видишь, в кои веки получаешь выходной, мечтаешь расслабиться, выбросить политику из головы, приезжаешь домой и – на тебе – в собственной семье... контрреволюция.
- Что? – округлились глаза у Яэль.
- Неважно, - он неожиданно для себя употребил слово, услышанное в детстве от деда, которым тот обозначал свою позицию по отношению к правящей партии.
- Что понимают в политике все эти поселенцы, раввины, фейглины? Что они могут, кроме как обливать грязью работу правительства, митинговать, захватывать форпосты и стрелять в стремящихся к миру премьеров?

О последней фразе Илан сразу пожалел, сознавая, что несправедливо обвинять весь правый лагерь в содеянном Игалем Амиром, убившем Рабина (к тому же он слышал об экспертном заключении Баруха Гладштейна и других фактах, ставящих под сомнение официальную версию убийства), но остановиться уже не мог.
- Кто создавал это государство? Кто его защищал, строил? Кто победил во всех войнах? Кто заключил мир с Египтом и Иорданией?.. что?.. с Египтом – Бегин? Он оказался у власти скорее случайно, и у него не было выбора. Всю подготовительную работу сделали левые, бессменно управлявшие государством. А теперь эти патриоты кричат: «Вы завели страну в тупик!» Сколько лет занимается политикой твой Фейглин? Пятнадцать, двадцать? Чего он добился своим критиканством? Четверти голосов в Ликуде? Даже депутатом Кнессета не стал. А сегодняшний премьер дошёл до вершины власти за три года! Так кто кого будет учить? Пускай сидит в своём поселении, да на митингах глотку дерёт – благо, у нас демократия. А мы уж как-нибудь без этих деятелей разберёмся какие решения принимать. И вообще, чем скорее мы отдадим оккупированные территории, тем будет лучше для всех. Поняла?

Впервые за время своего монолога он перевёл взгляд на жену. Яэль сидела чуть ссутулившись, печально смотрела на него, перебирая гриву оставленной детьми плюшевой лошадки.
- Я никогда не видела тебя таким... ожесточённым, Илан. Понимаю, ты много работал в последнее время, устал, но... постарайся же судить непредвзято. Разве правые, о которых ты с таким озлоблением говоришь, не наши братья? Разве они враги своему государству? Даже если большинство из них не получило такого блестящего политологического образования как ты? Яэль выпрямилась, откинула чёлку со лба, щёки её порозовели.
- Оккупированные территории! Выходит твой дед, чудом оставшийся в живых в боях под Латруном и мой, погибший от пули иорданского снайпера в осаждённом Иерусалиме, были оккупантами? В нескольких километрах от нашего дома находилась арабская дервня, жители которой бежали в 1948 году, не успев увидеть ни одного израильского солдата. Так что и ты – оккупант, дорогой мой! Это же до какого состояния нужно было промыть мозги евреям, чтобы они сами всерьёз называли Иудею «оккупированной Израилем территорией»!

А что до столь нелюбимого тобой Фейглина, то в конце передачи он сказал такие слова, я запомнила: «Мы не собираемся раскалывать государство и армию, в чём нас усиленно обвиняют. Но мы несомненно можем и обязаны остановить правительство. Речь идёт уже не только об идеалах, ценностях еврейского народа, святости Земли Израиля. Речь идёт о самом существовании нашей страны, о жизни наших жён и детей. Поэтому мы должны быть едины.»

...Илан выехал на рассвете, пока Яэль с детьми ещё спали. На кухонном столе оставил записку о том, что очень их любит, и что скоро они все вместе поедут отдыхать. Он не выспался и, взяв на заправке кофе без молока и сахара, сел в машину, пытаясь справиться с раздражением и разобраться в мыслях.

Итак. Во-первых, ничего не произошло. Он поспорил с отцом и с женой. Нормально. Каждый имеет право на свою точку зрения. Раньше у них дома и не такое бывало. Хотя, странно, конечно. Отец, не просто голосовавший за левых, а сам бывший частью левой элиты; Яэль, вообще никогда прежде политикой не интересовавшаяся, и вдруг – полное совпадение правых взглядов. Во-вторых... Стоп! Не могла высказанная кем-то критика, пусть даже и близкими людьми, произвести на него такого впечатления – слишком серьёзным делом, слишком важным для страны он сейчас занят, чтобы столь болезненно реагировать. Значит... в их словах есть нечто, отвечающее его собственным мыслям, тем, которые он старается гнать от себя, боясь признаться... Признаться в чём? Не в чём ему признаваться! Он
– профессионал и выполняет добросовестно свою работу в отличие от большинства критиков-дилетантов. И любит он свою страну не меньше их. Не любил бы – сидел бы сейчас в Америке и в ус не дул. Правительство получило мандат доверия народа и делает всё, что в его силах и компетенции. Точка. Поехали.

На сегодняшнее утро было запланировано рабочее совещание у премьер-министра, о котором Илан совсем забыл. Впрочем, никакой проблемы не было, так как отчёт по своему участку работы был подготовлен им ещё три дня назад. На совещании, кроме премьера, присутствовала вся их экспертная группа, министр иностранных дел, вице-премьер, человек десять силовиков, все с помощниками, секретарями, референтами, в общем, полно народу. Прочитав вначале своё небольшое сообщение и ответив на пару вопросов, Илан сел на место и немного заскучал, поскольку содержание докладов коллег было ему заранее известно. От нечего делать он принялся рассматривать присутствующих и невольно залюбовался премьером. Илан уже давно заметил, что премьер всегда выделялся в собрании людей, причём это не являлось заслугой имиджмейкеров.

Несколько лет назад, вернувшись вечером с работы и бесцельно переключая телевизионные каналы, он наткнулся на репортаж о каких-то воинских учениях. Русоволосый загорелый генерал не сказал ничего необычного, отвечая на вопросы журналиста, но во всём его облике, жестах, манере держаться было нечто, притягивающее внимание. Природная одарённость, шарм, фотогеничность – качества, которым нельзя научиться и которые (уж кто-кто, а Илан это прекрасно знал) являются столь необходимыми для политика.

Поэтому, увидев через какое-то время этого симпатягу в гражданском костюме на предвыборных плакатах Аводы, Илан не особенно удивился – все задатки успешного политика были в данном случае налицо. Кстати, насчёт лица. Внешнее сходство с Джоном Кеннеди тоже добавляло очки в предвыборной гонке, хотя в отличие от погибшего американского президента и напоминавшего его в молодости однопартийца Билла Клинтона, будущий израильский премьер имел безупречный моральный облик (во всяком случае оппоненты не смогли ничего против него раскопать).

Без особого труда набрав большинство на внутрипартийных праймериз, обойдя вконец погрязшего в коррупционных скандалах Барака, вышедший недавно в отставку генерал сумел стабилизировать партию, прекратить перебежничество в Кадиму и придать затасканным словам о мире и продолжении процесса Осло новый смысл. Ему и только ему была обязана Авода своим возрождением и невероятной оглушительной победой на последних выборах в Кнессет. Эксперты потом гадали: заключалась ли причина в разобщённости правого лагеря, особенно мелких партий, растащивших голоса у Ликуда, разброда и дрязг в Кадиме, лидеры которой обвиняли друг друга во всех смертных грехах, что отвернуло от них многих избирателей. Факт оставался фактом – Авода получила в Кнессете большинство, позволившее ей с МЕРЕЦом сформировать правительство без представителей оппозиции.

Сегодня премьер выглядел неважно. Припухшие веки, глубоко залегшие под глазами серые тени свидетельствовали о хроническом недосыпании. В общем-то, оно и понятно – главная ответственность за происходящее лежит на нём. Выслушав доклад последнего представителя экспертной группы, премьер с облегчением объявил перерыв.

Илан отказался от обеда с коллегами в правительственной столовой, решив прогуляться по городу. Выйдя на улицу, он сразу пожалел об этом, потому что после кондиционера в помещении, раскалённый иерусалимский воздух буквально обжигал дыхание и рубашка моментально прилипла к телу.
- И как они выдерживают? – ни к кому не обращаясь пробормотал он, провожая глазами двоих харедим в чёрных сюртуках и шляпах, неторопливо прошествовавших по противоположной (солнечной!) стороне улицы, оживлённо беседуя.
- А они не замечают жары.
Илан обернулся. Рядом с ним стоял пожилой мужчина небольшого роста в еле застёгивающейся на неохватном животе несвежей рубашке и пузырящихся на коленях брюках. На голове его чудом держалась крохотная вязаная кипа, и довершал сей малосимпатичный облик кулёк с семечками, которые тот непрерывно лузгал, сплёвывая прямо на тротуар.
- Хотите? – он протянул Илану кулёк.
- Нет, спасибо. А что Вы имели в виду?
- Когда?
- Ну, Вы сказали, что они не замечают жары.
- Да, сказал, - толстяк скомкал бумажный кулёк, хотел бросить на землю, но постеснявшись Илана, засунул в карман.
- Понимаете, я всю жизнь прожил здесь, по соседству с ортодоксальным кварталом. Сам, как видите, не очень на них похож, но, что положено, дома соблюдаем.
Илан нетерпеливо посмотрел на часы – у него не было времени и желания выслушивать всю биографию собеседника.
- А Вы не торопитесь, - тот прищурил маленькие глазки, - этот город спешки и суеты не любит – здесь Вам не Тель-Авив. Я, знаете, сам часто задавался вопросом: как им не жарко? И в более широком смысле: как они выдерживают эту жизнь, которую сами себе придумали? Квартиры тесные, детей куча, денег вечно не хватает, телевизор не смотрят, развлечения запрещены. Ладно, в местечках, в гетто сто лет назад так жили, но сейчас – прогресс научно-технический, всё доступно, а они, как нарочно, в своё средневековье упёрлись. Большинство израильтян этого понять не могут и до меня, признаюсь, долгое время не доходило. Хотя сложного здесь ничего нет... Он закурил и, выпустив дым колечком, продолжил:
- Харедим живут в мире с самими собой. Может это банально звучит, но это так. Они знают, что всё вокруг совершается по воле Создателя. Что человеческая суета, все эти эмоции, страсти, переживания в отношении вещей, в сущности мелких и быстро преходящих, излишни. Что нам, евреям, Тора дана для того, чтобы её изучать и по ней жить, а не растрачивать по пустякам свои силы, моральные и физические. И в этой своей вере они очень цельные люди, понимаете? Поэтому и живут они в этом вечном городе всё время нашего галута, претерпевая нужду и лишения, хотя, наверное, могли бы и получше устроиться в других странах. Но они жили здесь, живут и останутся жить даже если правительство, не приведи Г-сподь, подпишет эти безумные соглашения и государство под названием Израиль вскоре перестанет существовать. Тогда все уедут, а они останутся, пытаясь вымолить у Него прощение за грехи других.

Ну, а жара, как Вы теперь понимаете, не самая большая проблема. Раз уж Вс-вышний решил поселить нас в такой, не самой прохладной местности, значит этот климат нам больше всего и подходит. И, между нами говоря, - он поманил Илана пальцем и подмигнул, - кондиционеры в этой стране не запрещены даже для харедим.
- ...Вот, получается как, - размышлял Илан заказав питу и сок в ближайшем ресторанчике, - голосовать за кандидата с программой мирного урегулирования они согласны, а когда эта программа начинает реализовываться – сразу «безумные соглашения»... Ладно, этот может и не голосовал. А другие..?

Мысль о том, что с созданием палестинского государства и подписанием мирного договора могут быть не согласны широкие слои населения, до сих пор как-то не приходила ему в голову. Маргиналы, экстремисты, фанатики, имеющиеся в любом обществе – понятно. Ну, хорошо, если прикинуть навскидку, кто против: поселенцы, ортодоксы, сефарды, голосующие за ШАС, значительная часть консервативно настроенных военных. Чёрт... уже немало набегает. Что там говорил Фейглин про общенациональный референдум..?
- Илан... – он обернулся. За соседним столиком расположились двое ребят, по виду типичные студенты: короткие яркие майки, модные рваные джинсы, кеды без шнурков на босу ногу, небрежно брошенные на стул папки с конспектами.
- ...Илан Рамон его звали, точно. Первый космонавт наш, разбился с американцами на старте несколько лет назад, - втолковывал долговязый с двумя серёжками в левом ухе своему товарищу, коренастому брюнету с выкрашенной в жёлтый цвет полосой через всю голову.
- Я недавно про него читал. Нормальный такой парень был, офицер, карьеру успешную делал, естественно, нерелигиозный. Им в полёт немного личных вещей брать разрешается, так он знаешь, что взял? Книгу Торы, мезузу прикрепил на дверь своего отсека, питание кошерное заказал, соблюдать шаббат намеревался. Я сначала думал: «Зачем?» Повыделываться перед американцами, вот мол, я какой, еврей, особенный. А те чего не видели? У них в Америке евреев, сам знаешь, сколько. И продукты кошерные – в каждом супермаркете. Нет, тут дело в другом. Он идентичность свою искал, понимаешь? Вот ты на нас посмотри. Чем мы с тобой от того же американского, французского или там, австралийского тинейджера отличаемся? Правильно, ничем. Этого и добивались отцы-основатели государства – создать нацию израильтян, которые станут такими же, как все народы мира. «Со своими ворами и проститутками», - как говаривал старина Бен Гурион. Гордый свободный израильтянин заменит забитого галутного еврея и заживёт счастливо в дружной семье народов. А о еврействе своём будет иногда вспоминать как о древней легенде. Илан Рамон, нормальный светский парень, видимо почувствовал, что без этой «легенды» еврейской он никто, тот же безликий тинейджер с израильским флажком на скафандре. Те, которые его в космос посылали, наверное хотели, чтобы он с орбиты к миру с палестинцами призывал. О другом он думал...
- А в космос наши, кстати, больше так и не полетели...

Вечером Илан пошёл в бар. Выпивал он редко и никогда в одиночку, но сегодня ощущал такой сумбур и смятение мыслей, что алкоголь казался единственной возможностью расставить вещи на свои места. После второй порции виски со льдом внутри потеплело и поток сознания устремился в одном направлении. Илан сфокусировал взгляд на экране подвешенного над барной стойкой телевизора.
- Последние новости. Сегодня силами безопасности предотвращён теракт, который собиралась совершить группа арабов – жителей восточного Иерусалима. В доме у одного из задержанных обнаружена взрывчатка, детонаторы, несколько единиц стрелкового оружия. Задержанные отрицают принадлежность к какой-либо террористической группировке. Ведётся расследование.
- Самария. На участке дороги между Кедумим и Карней Шомрон арабские подростки забрасывали камнями проезжавшие автомобили. При появлении полицейского патруля нападавшие скрылись.
- Новости спорта...

Обычная сводка новостей. Обычная для Израиля. Больше похожая на сводку новостей с фронта. Здесь даже никто не помнит, когда было иначе... Так ведь для того и нужен мирный договор, чтобы ситуацию изменить! Установить границу, укрепить забор безопасности и всё, пусть только сунутся!
- Бармен, ещё виски!
- Граница, забор, улучшение демографии, надёжный мир. Сам-то ты в это веришь? – спросил Илан у зеркального отражения на противоположной стене.

Услужливая память тут же выдала эпизод, когда он впервые усомнился в целесообразности своей работы. С месяц назад в Иерусалиме едва не произошла новая кровавая бойня. На автобусной остановке в час пик араб вытащил из сумки короткоствольный «Калашников», к счастью, замешкался с подсоединением магазина и, находившийся рядом полицейский-ЯСАМник успел среагировать первым. На следующее утро все газеты разместили снимки лежащего в луже крови террориста, с заголовками, прославляющими доблестную полицию и мантрами о необратимости мирного процесса, несмотря на противодействие отдельных экстремистов.

В этот день была запланирована встреча экспертных рабочих групп израильтян и палестинцев. Проходили такие встречи регулярно, и Илан уже неплохо знал большинство палестинских коллег, с которыми у них с самого начала установились нормальные деловые отношения. Молодые общительные ребята, прекрасно образованные, с хорошим английским, двоих он даже знал по Йельскому университету, ломали все стереотипы о фанатичных злобных палестинцах, люто ненавидящих Израиль. Общаясь с этими арабскими интеллектуалами, Илан подмечал у себя больше сходства с ними, нежели со многими евреями, что лишний раз доказывало правильность курса правительства.

На сегодняшнем заседании экспертных групп должны были рассматриваться вопросы уточнения будущей границы между двумя государствами и Илан заскочил в комнату, в которой готовилась арабская группа, чтобы взять находившиеся там подробные географические карты. Палестинцы сгрудились вокруг стола, что-то рассматривая, очень эмоционально обсуждая и не замечая вошедшего. Илан деликатно кашлянул, присутствующие в комнате обернулись и... он не узнал их. Лица людей, с которыми он ещё неделю назад приятельски общался, были искажены ненавистью, а глаза горели таким огнём, что Илану показалось, будто на нём начала тлеть одежда. На столе, за спинами арабов он разглядел свежий номер «Га-арец» с фотографией убитого террориста. Через несколько секунд палестинцы взяли себя в руки, натянуто заулыбались, предлагая Илану кофе и восточные сладости, которые они всегда привозили из Рамаллы. Один из них в это время потихоньку (Илан заметил) выбросил газету в корзину для бумаг. Несколько ночей подряд снились Илану испепеляющие взгляды, вылетающие как молнии из беснующихся толп на улицах Газы, Бейрута, Дамаска; темные провалы широко раскрытых ртов, скандирующих в миллионы глоток: „Итбах аль-яхуд! - Смерть евреям!“.

- А вот скажи, - повернулся Илан к бармену, смахнув локтём со стойки блюдце с фисташками, - если бы ты... если бы тебе пришлось принимать решение – заключать мир с палестинцами или нет, ты бы что выбрал? Бармен подал коктейль длинноногой блондинке, с любопытством рассматривавшей Илана, неуловимым движением протёр стойку, заменил пепельницу и поставил новое блюдце с орешками. На все эти действия у него ушло не более пяти секунд. Илан уважительно кивнул.
- Интересуешься, чтобы я выбрал? – бармен раскинул блестящими металлическими щипцами кубики льда по бокалам. – Я бы выбрал мир. Такой, чтобы мы – по эту сторону Иордана, а они – по ту.
- Подожди, ты что же, предлагаешь... их всех депортировать?
- Нет, на курорт отправить – отдохнуть от национально-освободительной борьбы с сионистским агрессором. Ты, как я понимаю, в правительственном квартале работаешь, - бармен окинул взглядом Илана, - кстати, хороший костюм... так вот, не я этот разговор начал... но, если уж на то пошло, давай начистоту. У меня как раз перерыв.
- Наоми, подмени меня, - крикнул он, проходившей мимо официантке и достал сигареты.
- Если хочешь знать, - продолжал бармен, усевшись рядом с Иланом, - мне раньше политика вообще до лампочки была. Я и на выборы никогда не ходил. Зачем? Кого надо – и без меня выберут. Мои проблемы маленькие: денег заработать побольше, квартиру купить, с подругой в отпуск заграницу съездить. Три четверти израильтян так живут, если не больше. Прозревать я начал, когда интифада вторая разгорелась. Человек, он ведь как устроен? Пока беда лично тебя не коснулась, её вроде бы и не существует вовсе... Нет, мою-то семью Б-г миловал. А вот девчонка соседская... она с моим братом младшим встречалась. Мы тогда в Тель-Авиве жили. На дискотеку они пошли, в «Дольфи». Брат на минуту на улицу вышел, друзей встретить... Спасла его эта минута. Девять лет прошло, а ему всё снится, как он её из-под обломков доставал...

Догоревшая сигарета обожгла ему пальцы, он быстро затушил её в пепельнице и сразу прикурил новую.
- Товарищ мой, офицер-спецназовец в Дженине побывал. Помнишь ту контртеррористическую операцию? Зачистка осиного гнезда. За каждый дом дрались, сколько ребят положили. Без применения авиации и артиллерии, чтоб мирное население, значит, не пострадало. «Мирное»... Арабы потом, когда наши отошли, по улицам куски окровавленного мяса разбрасывали и корреспондентам западным «зверства израильской военщины» демонстрировали, а тем только того и надо. Фильм сняли «Дженин, Дженин..», весь мир эта фальшивка обошла.

И, главное, к чему я веду, кошмар этот ответом нам был, вернее Бараку, не тем он будь помянут. Он ведь тогда Арафату полностью территории отдавал, пол-Иерусалима включая. Чуть не на коленях стоял в Кэмп-Дэвиде, умоляя этого подонка принять на блюдечке государство. А тому государство нужно было, как собаке бродячей ошейник. Он же миллиарды по всему миру собирал и в свой личный карман складывал под мульку об угнетённом палестинском народе. А дали бы им государство – всё, суши вёсла, строй мирную жизнь. А с кем её строить-то, с группировками террористическими? Кто из них, когда работал? Вот и получалось: на сионистов свалить вину уже нельзя, деньги международные постепенно заканчиваются, в мировых столицах нобелевского лауреата принимать перестают, а свои бандиты сожрать грозятся. Ну и на кой, спрашивается, Арафату нужен был этот геморрой с государством? Отсюда совершенно логичный вывод – новая интифада.

А дальше-то что? Казалось бы, хлебнули дерьма с левыми, умылись кровью от их миролюбивой политики, выбрали Шарона, думали, спокойней вздохнём. Поначалу действительно: забор он достроил, теракты на убыль пошли, раиса в Мукате поприжал, обстрелы Гило прекратил. Но, видно, происходит что-то с генералами нашими, когда они до верховной власти дорываются. Я даже догадываюсь что. За каждым из них грешки имеются, у кого-то больше, у кого-то меньше. На Шарона с его сыновьями-аферистами у прокуроров вагон компромата был. Нажали они немного, ещё чуть-чуть, о-опс, и развернулся несгибаемый Арик на 180 градусов, к Пересу лицом, а к людям, его избравшим... понятно чем. И попёр бульдозером (не зря ему кличку дали!) на поселения, которые сам же когда-то создавал. И Ликуд расколол к чёртовой матери, создав партию проходимцев и перебежчиков. И снова большинство соглашалось: дескать, да, ни к чему нам эта Газа, ради нескольких тысяч упрямых поселенцев армию там держим, солдаты жизнями рискуют. Были трезвые люди, предупреждали, марши оранжевые устраивали, да кто их слушал? Потом, когда «Касамы» каждый день на Сдерот падать начали и Ашкелон под обстрелом оказался, дошло, думаю, до многих, но поздно. А Шарон не выдержал того, что натворил, и в кому впал. Душа его еврейская не выдержала.

А на место главного тут же Ольмерт уселся. У этого прохвоста, я тебе скажу, вообще души нет. Может это религии и противоречит, но, думаю, такие люди души иметь не могут. У них вместо души приспособляемость повышенная. Как у дождевых червей, которых разрежь на несколько частей и каждая извиваться будет. Ольмерт, он просто гений приспособляемости. Согласись, не было за 60 лет в Израиле более неудачного премьера. Вторую Ливанскую, считай, проиграл. Хамасу в Газе ничего противопоста- вить не смог. Террористов сотнями из тюрем выпускал, получая, в лучшем случае, трупы наших солдат взамен. Иерусалим хотел разделить, Голаны отдать. Дел уголовных против него столько велось, что в прокуратуре со счёту сбились. Если бы где-то подобный тип и мог так долго возглавлять правительство, то уж точно не в цивилизован- ной стране. Ладно, евреи многое за свою историю испытали, пережили и Ольмерта.

Ну там Ливни, туда-сюда. Теперь что имеем? Молодой премьер, симпатичный, честный. Говорит то, что думает. И, похоже, сам в это верит. Два государства для двух народов, мирное сосуществование, граница по «зелёной черте». А если хоть одна ракета с их стороны, не дай Б-г, то мы со всей мощью имеющегося у нас оружия... Только ведь проходили мы всё это. Сколько раз уже отдавали землю и финансировали, и вооружали их полицию, и лечили их больных, и поставляли электричество, воду, газ, бензин, а они нарушали все договорённости, отвечали ненавистью и войной, и ещё делали нас виноватыми. Мы же ни разу не ответили достойно, не разогнали их бандитскую автономию, не денонсировали соглашения в Осло, хотя и имели на это полное право. Так как же верить в то, что правительство воспользуется этим правом в будущем? Как верить в обещания безопасности, ужимаясь в центре страны до 14 километров пляжной полосы?

Самое отвратительное чего удалось добиться левым за последние два десятка лет то, что Израиль перестали уважать. Ненавидели евреев всегда и будут, наверное, всегда ненавидеть. Но если раньше враги ненавидели Израиль и при этом боялись и уважали, то теперь нас ненавидят и презирают. А какого ещё отношения заслуживает мощная, вооружённая до зубов и ядерных боеголовок страна, униженно выпрашивающая признание у террористов?

Получив своё государство, палестинцы смогут беспрепятственно готовиться к тому, к чему давно готовится в Газе Хамас, чего пока не в силах добиться остальной арабский мир – к уничтожению Израиля. Как могут не понимать этого люди, облечённые властью, я не знаю. Бармен скомкал пустую сигаретную пачку и поднялся.
- Пора работать. Приятно было с тобой пообщаться, - усмехнулся. – Ты терпеливый слушатель. Илан допил свой виски, расплатился и направился к выходу.
- Вот ещё что, - бармен не глядя разливал томатный сок в стаканы с «Кровавой Мэри». – Возможно, ты хороший парень и профессионально делаешь своё дело. Только передай своим начальникам – в этот раз номер у них не пройдёт.

Утром Илан проснулся с жуткой головной болью. Всё тело ломило и отвратитель- ный привкус во рту не исчезал даже после пятиминутной чистки зубов и двух чашек чёрного кофе. Но куда тяжелее похмельного синдрома было давящее чувство морального опустошения. Если с физической слабостью он ещё мог справиться, взять себя в руки и через пару часов прийти в норму, то что делать с апатией, парализовав- шей волю, сковавшей его всегда деятельную и оптимистичную натуру, Илан не знал. Такое происходило с ним впервые в жизни. Немного поколебавшись, он позвонил на работу, сказавшись больным. После чего выключил телефон, оба мобильника, задёрнул шторы и завалился спать.

Когда он проснулся, было уже около трёх часов дня. Приняв душ и побрившись, Илан натянул любимые вытертые «левисы» и стильную «дольчегаббановскую» майку, недавно подаренную женой. Расчёсываясь перед большим зеркалом в прихожей, Илан с удовлетворением отметил, что выглядит ненамного старше давешних студентов-тинейджеров. Он вспомнил их разговор в кафе, газетную фотографию улыбающегося тёзки-космонавта, вспомнил завершающий этап работы своей экспертной группы и по лицу его пробежала тень.

Размышления Илана вскоре были бесцеремонно прерваны напомнившим о себе урчащим желудком, что и неудивительно
– в последний раз он принимал пищу почти сутки назад.

Небольшой ресторанчик, принадлежащий супружеской паре всегда улыбающихся йеменских евреев, находился в двух кварталах от его дома. Илан был здесь почти завсегдатаем, обожавшим фирменное блюдо заведения – баранину в остром соусе, рецепт приготовления которого держался в секрете и был, по словам хозяина, передан ему дедом, служившим чуть ли не личным поваром у йеменского имама.

Пообедав, Илан выпил два стакана любимого апельсинового сока с мякотью и решил прогуляться. Сначала он направился по направлению к Старому городу, потом передумал и, пройдя по оживлённой Бен-Йегуда, свернул на улицу Бецалель. Недалеко от Сдерот Бен Цви Илан услышал гул, доносящийся со стороны «Сада Роз». Звук то нарастал, то стихал, напоминая шум трибун во время проведения футбольного матча.

В «Саду Роз», красивейшем парке, расположенном напротив здания Кнессета, бушевал митинг. Толпа занимала, казалось, весь парк и выплёскивалась за его пределы. Переливалась всеми мыслимыми цветами, возносилась вверх тысячами рук, оглушала свистом и взрывалась аплодисментами. Виденные Иланом до сих пор секторальные митинги и демонстрации в сравнение не шли. Бело-голубые израильские флаги, оранжевые майки, транспаранты с надписями «Кахане был прав», портреты Любавичского Ребе, вязаные кипы, шляпы, парики, чередующиеся с шортами и вполне игривыми миниюбками.

Через минуту он был уже частью этой толпы, внезапно стихшей при появлении нового оратора. Илан находился довольно далеко от импровизированной трибуны и не мог разобрать черт лица выступающего, однако первые же слова, многократно усиленные мощными динамиками, всколыхнули океан памяти, из самой глубины которого, словно пузырьки воздуха, стали подниматься разрознённые кусочки мозаики, складываясь на поверхности в маленький кораблик живой картинки.

...Комок рыжей глины, прилипший к носку ботинка. Нить цицит, зацепившаяся за пуговицу пиджака. Белый манжет рубашки. Продолговатое лицо. Глаза...

Илану удалось протиснуться на десяток метров вперёд и, отчаянно напрягая зрение, убедиться в беспощадности и неумолимости времени. Почти полностью седая борода. Заострившееся, кажущееся ещё более вытянутым лицо. Морщины на лбу, вокруг глаз, вниз от чуть опущенных уголков рта. Только глаза и голос – прежние.

Илан, конечно, уже не помнил из-за чего они тогда сцепились с двоюродным братом-сверстником во дворе синагоги, куда дед Йона иногда брал их с собой в шаббат. Не помнил и слов, которые говорил им рав Штайнман, подняв с земли и не без труда оторвав друг от друга. Запомнил только голос – мягкий, ободряющий, тёплый, и взгляд – спокойный, проницательный, отцовский.

- ...изгнание не закончено. Когда мы отказывались от Храмовой горы в 1967, когда договаривались в Осло, Кэмп Дэвиде и Аннаполисе, когда возвращали Хеврон и предавали поселенцев Гуш Катифа, когда закрывали глаза на разорение могилы Йосефа мы продлевали своё изгнание.

Ошибка была заложена изначально в самой идеологии светского сионизма. Герцль искал убежище для евреев и был согласен на Уганду. Израильские политики уже много лет спекулируют Катастрофой, доказывая право евреев на убежище. Они тащут каждого встречного в Яд Вашем, демонстрируя страдания и заклиная: «Мы – жертвы, поэтому имеем право на своё государство.»

Сегодня большинство израильтян не знают ответа на вопрос: «Почему мы живём именно на этой земле?» Без ответа на него наше пребывание здесь теряет смысл и можно начинать паковать чемоданы. В Канаде или в Австралии будет, по меньшей мере, безопасней. Почему арабы, которые намного слабее нас в военном, экономическом, научно-техническом и всех прочих отношениях, не уезжают отсюда, а вынуждают к бегству нас? Да потому что верят в то, что эта земля принадлежит им.

Только вера в принадлежность Земли Израиля народу Израиля поможет сохранить нам страну и закончить изгнание. Мы здесь – не потому, что был Холокост. Мы здесь – не потому, что так проголосовали в ООН. Мы здесь – не потому, что так сложились обстоятельства и кто-то разрешил. Мы здесь – по праву, зафиксированному в Торе, являющейся основой мироздания, которую признаёт таковой половина человечества. Наша связь с этой землёй не только историческая, но и, в первую очередь, духовная, метафизическая. Как и предсказано в Торе, мы провели много веков в изгнании, но воссоздать своё государство смогли только в Эрец Исраэль. Уганда нам не подходила по определению.

Поэтому формула «мир в обмен на территории» не просто ошибочна, она в корне порочна. Никакое правительство не вправе торговать землёй, отданной Вс-вышним в вечное владение всему народу Израиля – как евреям, живущим сейчас в Стране и в диаспоре, так и ещё не родившимся поколениям.

Проблема же с арабами решается просто. Те из них, которые согласятся жить в еврейском государстве и соблюдать его законы, обладая всеми правами за исключени- ем избирательного, смогут остаться. Решившие иначе, уедут в арабские страны, получив от Израиля помощь по благоустройству на новом месте. Эта миграция – процесс естественный и неизбежный, но начнётся он только тогда, когда арабы поймут: это наша земля, мы никогда отсюда не уйдём и все последующие переговоры будут начинаться с данной отправной точки. Никакого государственного или административного нееврейского образования на Земле Израиля больше не будет.

Может показаться странным, что я говорю это с уверенностью в преддверии подписания правительством известных соглашений. Поверьте, я не идеалист и не предсказатель. И в равной степени не разделяю как взгляды пессимистов, считающих, что ничего нельзя уже изменить, так и тех, кто сложа руки ожидает чуда.

Вспомните историю. Принимая решение зажечь менору в освобождённом от греков Храме, наши мудрецы сильно рисковали. Потухший из-за недостатка масла светильник, мог подорвать боевой настрой войск, а ведь война продолжалась. И всё же законоучи- теля нашли в себе мужество поступить в соответствии с положением Торы, предписы-вающим зажечь огонь в Храме незамедлительно, как только представится такая возможность. Творец оценил это движение души и явил чудо – масло горело восемь дней. В другой раз, в Персии, оказавшись перед лицом смертельной опасности, наши предки смогли собраться, раскаяться в грехах и духовно очиститься – чудо Пурима не заставило себя ждать.

Таких исторических примеров можно приводить много. Важно суметь сделать из них правильный вывод: чуда нужно оказаться достойным. Сегодня Вс-вышний ещё раз испытывает нас. От того выдержим ли мы это испытание зависит судьба народа в целом и каждого еврея в отдельности. Нам надо выдержать...

...Получить аудиенцию у премьер-министра Израиля очень непросто. Даже если ты работаешь в аппарате правительства. Рабочий день премьера расписан по минутам, график составляется на многие недели вперёд и изменить его могут только обстоятель-ства форсмажорные. Но поскольку Израиль – страна маленькая, где все друг другу родственники или, в крайнем случае, хорошие знакомые, то найти нужные связи в секретариате премьера особого труда Илану не составило.

Как раз сегодня с утра в плотном графике главы правительства должно было образоваться небольшое «окно» и, предупреждённый заранее Илан, пройдя за час все четыре поста тщательнейшего контроля, сидел в приёмной, спокойно листая журнал. Собственно, добиваться встречи с премьером не являлось необходимостью, достаточно было подать рапорт начальнику своего отдела. Однако просто уйти, не объяснившись с человеком, который ему доверял, Илан считал не то чтобы непорядочным - неверным.

Тяжёлая дверь кабинета неслышно отворилась, на пороге возник, как всегда невозмутимый Рафи.
- Илан, у тебя буквально три минуты.
- Спасибо, брат.
- Удачи.
Премьер стоял у окна, заложив руки за голову.
- Здравствуйте, господин премьер-министр.
Тот не отвечал и, казалось, не слышал.
- Господин премьер...
Обернулся, провёл ладонями по лицу, как будто отгоняя видение.
- Простите, задумался... присаживайтесь, господин Лиор. Слушаю Вас.

Илан с ужасом подумал, что все заготовленные заранее фразы будут звучать казённо, что ради них не стоило отнимать время у руководителя государства, что лучше бы на его месте сейчас оказался кто-то другой, скажем, рав Штайнман или тот же бармен. Они-то точно смогли бы найти нужные слова. Сбивчивые мысли проносились в его мозгу, драгоценные секунды убегали. Премьер ждал.

Илан поднял голову, встретился со взглядом холодновато-серых глаз. Откуда-то со стороны услышал свой голос:
- Я ухожу, господин премьер. Сегодня написал рапорт. Возможно, я не оправдал Вашего доверия, но идти против совести не могу. Мы допускаем ошибку, роковую ошибку... Прощайте.
- Господин Лиор! Да подождите же!
Илан отпустил ручку двери. Обернулся. Премьер улыбался.
- А ведь я не ошибся в Вас тогда. Это большое везение, когда удаётся заполучить в команду не просто хорошего специалиста, но ещё порядочного человека.
Слева на огромном столе призывно запищал селектор.
- Орит, пять минут ни с кем не соединяйте, пожалуйста.
- Ещё недавно я считал, что цель оправдывает средства. Что та часть населения, которая сегодня активно противится созданию палестинского государства, впоследствии будет пользоваться плодами мира наравне с его сторонниками. Меня не смущали результаты регулярно проводимых опросов общественного мнения, показывающие неуклонно растущее число людей несогласных с нашей политикой. Большинство далеко не всегда оказывается правым. Ну, а победа всё списывает. Удивляло только то, что мои предшественники, половина из них боевые генералы, не смогли довести до конца дело, в которое искренне верили.
Он усмехнулся.
- Теперь я, кажется, понимаю почему не смогли. Поразительно, когда истина очевидная для ученика религиозной школы доходит до сознания главы правительства на пятом десятке лет. Так или иначе, прозрение давалось мучительно... Да Вы и сами через это прошли, не мне Вам рассказывать.

В армии почти всегда можно сослаться на приказ командира, переложить ответственность на вышестоящего начальника. Не скажу, что я святой, но за свои слова старался всегда отвечать. Поэтому сегодня мне вдвойне нелегко, ведь левые избиратели отдали свои голоса под конкретные обещания. И перекладывать ответственность мне не на кого, но если бы и было, я всё равно не стал бы этого делать...
Селектор вновь отчаянно запищал.
- Да, Орит... уже собрались?.. хорошо, сейчас заканчиваю.
- Я переговорил лично с каждым членом кабинета. У многих нашёл понимание. Сегодня я подаю в отставку. До новых выборов буду продолжать исполнять обязанности премьера, без права заключать межгосударственные соглашения, влияющие на судьбу страны. Вопрос о постоянном урегулировании с палестинцами будет вынесен на всенародный референдум. Через полчаса состоится пресс-конференция, на которой я сообщу об этом.
Он сделал глоток воды. Илан смотрел, не мигая.
- Моя политическая карьера, полагаю, на этом закончится. Что буду делать дальше... не знаю. Как-то ещё не задумывался. Может быть, вернусь в армию, - он улыбнулся, - а что, буду первым генералом, вернувшимся в ЦАХАЛ из политики.
Затянул узел галстука, тронул пробор, смахнул невидимую соринку с лацкана пиджака, протянул руку.
- Всего доброго, господин Лиор. Приятно было с Вами работать. Надеюсь, наши пути ещё пересекутся.
Энергичным широким шагом премьер вышел из кабинета. Илан оставался на месте, как загипнотизированный глядя на висевшую на стене репродукцию Шагала, машинально потирая ладонь, сохранившую сухое тепло рукопожатия.
- Брат, если ты метишь в премьерское кресло, лично я не имею ничего против, но боюсь, нам придётся этот вопрос кое с кем согласовывать, - обнял Илана за плечи Рафи.

...Поставив в машину последнюю коробку с вещами, Илан поднялся в квартиру, окинул взглядом опустевшую комнату, на секунду задержался у окна. Отсюда, с шестого этажа, открывался хороший, почти панорамный вид на Старый город. Илан подумал, что все эти сумасшедшие месяцы, возвращаясь затемно домой и впопыхах собираясь утром на работу, он ни разу не стоял вот так просто перед распахнутым окном.

Раскинувшийся на холмах Город, ослепительно-белый, отливающий золотом полуденного обжигающего солнца, в поднимающемся от земли зыбком мареве завораживал, манил. Город воина Давида и мудреца Соломона. Город, познавший величие и славу, надругательство и позор. Город, служивший яблоком раздора империй и переживший их все. Город – символ. Вечный Город – столица Эрец Исраэль. Страны, которую он, Илан, уже никому не отдаст.

Марк Ингер, 24 октября 2008 года

Вернуться назад!


"Комментарий" (рассказ)


- Ложись сынок, спать пора.
- Нет, сначала сказку.
- Поздно уже...
- Ну, пожа-алуйста...
- Ладно, укладывайся... вот так. Слушай. В некотором царстве, в некотором государстве жили-были...
- Нет, нет, не эту.
- Какую же?
- Про Йону.
- Но ты слышал её уже и вчера, и позавчера...
- А я ещё хочу.
- Договорились. Когда-то, очень давно, жил в Стране Израиля человек по имени Йона. И вот однажды отдал ему Б-г один приказ. А Йона побоялся его выполнить и решил убежать от Б-га. Он сел на корабль и поплыл по большому-большому морю. Но, ты же знаешь, что от Б-га убежать нельзя. Б-г рассердился на Йону и послал на море шторм...

...Много лет назад я впервые услышал эту историю от своего отца. Больше всего меня тогда занимал вопрос: было в животе у рыбы светло или Йона сидел в темноте? Детские воспоминания вообще интересная вещь. Они, словно включаемый невидимой рукой фонарик, выхватывающий в темноте подсознания то какую-нибудь вещь, то фразу, то чьё-то лицо...
- И тогда взмолился Йона: Г-споди, освободи меня из чрева этой ужасной рыбы – я выполню всё, что Ты пожелаешь...

...В этот вечер я стоял у дверей синагоги в некотором недоумении. Она была очень похожа на ту синагогу, в которую я всегда хожу, но это была не она. Поцеловав мезузу, вхожу. Внутри синагога производит более сильное впечатление. Она раза в полтора больше нашей, выполнена в том же старинном стиле: тёмного дерева, отполированные до блеска скамьи, высоко расположенные, расширяющиеся, как и положено, внутрь окна, роскошный, расшитый золотом занавес, закрывающий арон а-кодеш. Медленно перевожу взгляд на молящихся. Сегодня пятница – Каббалат Шаббат – и в зале примерно 40-45 мужчин. Совсем неплохо для синагоги в Германии, где некоторым общинам едва удаётся собрать миньян. Замечаю нескольких израильтян и узнаю, к своему удивлению, троих «русских». Прямо передо мной тоже сидят «наши» и, как становится через пару минут понятно из непрекращающегося разговора, один – из Днепропетровска, другой – из Одессы. Однако, я отстал – община уже молится «Амиду». Торопливо перелистываю Сидур. Три шага назад, три шага вперёд. Тишина в зале, шелест страниц. Так было и сто, и тысячу лет назад. В конце «Амиды» добавляю просьбы о здоровье и благополучии для себя и своих родных.
- Помоги нам, Г-сподь, пожалуйста, помоги. Удивительно, что я не ощущаю времени. Кантор уже закончил «Кадиш Шалем». Очень приятный баритон у этого кантора. Он поворачивается к залу:
- Сегодня у нас в гостях раввин... - не слышно имени, - ...прокомментирует главу «Итро», которую мы будем читать завтра.

Со своего места быстро поднимается молодой человек, становится рядом с кантором. Строгий тёмный костюм, традиционная шляпа, чёрная курчавая борода. Что-то в его облике кажется мне знакомым, но что именно, я уловить не могу. Говорит он достаточно громко, так, чтобы было слышно в последних рядах. В конце главы «Итро» речь идёт о 10 важнейших заповедях, данных евреям, в том числе – заповедь почитания родителей, и комментарий молодого рава безукоризнен. Закончив говорить по-немецки, он переходит на иврит – для израильтян.

Затем из первого ряда поднимается пожилой мужчина и что-то тихо говорит раву на ухо. Тот объясняет, что в синагоге присутствуют гости из Америки и просят английский перевод. Свободно, без видимого напряжения, он пересказывает комментарий - на сей раз по-английски.
- Ну, конечно, так оно всегда, - раздражённо шепчет днепропетровец одесситу. – Для двоих американцев и троих израильтян он будет стараться. А тридцать человек русских и без перевода перебьются. Одессит не успевает ответить, как раввин, закончив английскую версию комментария, обращается к присутствующим:
- А сейчас, для тех русскоязычных членов общины, которые, возможно, не всё поняли, я прочту комментарий на русском языке.

Мне приходилось слышать раввинов, говорящих по-русски. В основном это были молодые ребята из «ХаБаД Любавич», немного подучившие язык во время работы в России и в Украине. Однако, это не шло ни в какое сравнение с тем, что продемонстрировал этот молодой рав. Он говорил на живом, прекрасном русском языке, полном метафор и аллегорий. Он говорил на родном языке! Лица сидевших впереди меня мужчин просветлели.
- Чти отца своего и мать свою, дабы продлились дни твои на земле. В глазах наших стариков стояли слёзы.
- От это да! От это я понимаю! – уже в пятый раз повторял одессит, хлопая по плечу днепропетровца.

После окончания службы раввина окружила толпа. Он пожимал руки, отвечал на вопросы, оживлённо жестикулируя. Я стоял поодаль, ожидая, когда он освободится. Наконец рав вырвался из плотного кольца и двинулся в мою сторону. Когда между нами оставалось не больше двух метров, у меня промелькнула смутная догадка. Где же я видел эту родинку над левой бровью, эти искорки в темно-карих, почти чёрных глазах?
- Шаббат шалом, а-рав.
- Шаббат шалoм, отец, - он порывисто обнял меня. – Я рад, что ты слышал именно этот комментарий.
- Но этого не может бы...

...Моя рука, на которую я склонил голову, соскользнула со спинки детской кроватки, и... я проснулся. Маленький «рав» сладко посапывал, прижимая к себе плюшевого медвежонка. Несколько секунд я недоумённо смотрел на него, приходя в себя. Так это был только сон?

Я поднялся, накрыл малыша одеялом, поцеловал в макушку, выключил свет. Спокойной ночи, сынок, пусть тебе снятся хорошие сны.

Марк Ингер

Вернуться назад!


"Друзья" (рассказ)

... Они дружили так давно, что уже не могли и вспомнить, когда и как началась эта дружба. Они – это Сашка Ройтман, Вадик Гольдштейн, Генка Подольский и Славик Миллер. Разные по характерам, наклонностям, внешности, они всегда находили общий язык, и ещё со школьных времён стояли горой друг за друга. Как это часто бывает у близких друзей, важные вехи в жизни у них совпадали: в одно время женились, заканчивали институты, уехали в Израиль. Конечно, у каждого из них были свои знакомые, приятели, свой, то сужающийся, то расширяющийся круг общения. Однако, это даже приблизительно не напоминало те отношения, которые сложились между ними много лет назад.

«У нас – как в фильме «Три мушкетёра», - шутили они, собираясь вчетвером. «Скорее уж как в «Иронии судьбы», - добавляла Генкина мама, убирая пустые бутылки и остатки закуски.

Ещё в Союзе, строя планы на будущее, друзья мечтали, что будут жить в Израиле в одном доме. Ну, в крайнем случае, на одной улице. Жизнь распорядилась иначе. Сашка, вскоре после ульпана, нашёл хорошую работу в Ришон ле-Ционе и поселился там. Вадик, всегда мечтавший жить рядом с морем, снял квартиру прямо на набережной Бат Яма. Генка предпочёл жить рядом с родителями жены в Ашдоде. Ну, а Славик...

О нём следует рассказать по-подробнее. Ещё там, на доисторической родине, он больше других интересовался еврейской историей, религией, учил иврит. В первые недели жизни в Израиле Славик объездил с экскурсиями и самостоятельно почти всю страну. После занятий в ульпане, едва перекусив, он спешил на семинары по изучению еврейской традиции, проводимые для русскоязычных евреев организацией «Толдот Йешурун». И всё же, когда через полгода Славик объявил друзьям о своём решении переехать в поселение, затерянное в Иудейских горах под Иерусалимом и окружённое со всех сторон арабскими деревнями, с ними был шок. Так ожесточённо друзья не спорили ещё никогда.
- Хорошо, в поселении есть свои преимущества: чистый воздух, никакой промышленности рядом, практически бесплатное жильё, другие льготы для поселенцев...
- Я переезжаю туда не ради льгот...
- А ради чего? Ради того, чтобы ездить в зарешёченном автобусе или ожидать ежеминутно камня, брошенного в твою машину? Или жить в строительном вагончике? Ты о ребёнке своём подумал?
- Подумал. Я обо всём подумал. Я - еврей и приехал жить в еврейской стране...
- А мы по-твоему кто, и куда приехали?
- Если следовать вашей логике, то все евреи должны жить в районе Большого Тель-Авива. А что будет с остальной Эрец Исраэль? Будем наблюдать, как арабы заселяют её?

Через неделю прения завершились и стороны остались - каждая при своём мнении. Ребята перевезли Славика с семьёй и нехитрым скарбом в поселение, покачали головами при виде арабов, пасущих коз в какой-то паре сотен метров от Славкиного «каравана», с тем и уехали.

Время шло. Будучи заняты каждый своими делами, друзья, тем не менее, находили время, пару раз в месяц встречаться. Иногда собирались у кого-то семьями на Шаббат, чаще приезжали к Сашке или к Вадику без жён и детей в субботу вечером. Славик, ставший к тому времени настоящим религиозным сионистом, поменявшим имя на Шмуэль, носившим вязаную кипу и бороду, совершенно не изменился в отношении к своим друзьям. Он терпеливо сносил их беззлобные насмешки по поводу своей внешности, однако, твёрдо отказался сесть за стол, увидев, принесённую Генкой, «краковскую» колбасу из «русского» магазина и пригрозив, в случае повторения подобного угощения, не приезжать больше в гости. В конце концов, ребята, любившие Славку ничуть не меньше, чем любого другого из их компании, привыкли к его новому образу жизни, и даже сами отказались от свинины, уверяя при этом друг друга, что поступают так исключительно по соображениям здорового питания. Вот только Шмуэлем никто из ребят своего друга не называл. Славик только улыбался, поблескивая толстыми линзами очков.

В тот вечер они сидели на террасе квартиры Вадика, потягивали пиво, наслаждаясь свежим морским бризом. Все были уже в сборе, один Славка запаздывал. Ему, конечно, дольше всех добираться, но всё же, времени не так много – завтра с утра всем на работу. Где-то через час он позвонил, извинился, сказал, что внезапно заболел и приехать не сможет. На вопрос, почему не позвонил раньше, ответил, что не смог, ещё раз извинился и повесил трубку. Звонить ему домой ребята не стали, так как было уже поздновато, а детей у Славки было трое и они с женой ждали четвёртого.

На следующее утро, по дороге на работу, Сашка в машине, как обычно, слушал новости. После сообщений о котировке акций на бирже, результате футбольного матча и прогноза погоды, он переключил программу и услышал сообщение о предотвращённом вчера вечером теракте в рейсовом автобусе. Сашка одобрительно кивнул и переключился на радиостанцию «Русский голос» из Иерусалима. Через пять минут и здесь прошла информация о теракте, причём уточнялось, что заслуга в его предотвращении принадлежит репатрианту из России, который при этом был ранен и сейчас находится в госпитале в Тель-Авиве. В конце передачи сообщалось и имя героя – Шмуэль Миллер.

Сашка ударил по тормозам так, что в него чуть не врезалось, ехавшее сзади такси. Выскочивший из него таксист-марроканец, только взглянув на Сашкино лицо, сел обратно в машину, выругался по поводу понаехавших «русских бандитов» и укатил. Через Славкину жену Сашка узнал адрес больницы, сообщил ничего не знавшим Генке и Вадику и помчался туда. Когда через три четверти часа все собрались в вестибюле госпиталя, Сашка успел узнать подробности. Оказывается, Славик сидел в середине салона и, когда, вошедший в Рамле, здоровенный араб порaвнялся с ним и расстегнул куртку, чтобы привести в действие взрывное устройство, Славик бросился на него, проволок до передней двери и вытолкнул из автобуса. К счастью, водитель среагировал и успел захлопнуть дверь. В ту же секунду снаружи прогремел взрыв. Славик получил ранение в плечо, в ногу и сотрясение мозга средней тяжести. Осколками стекла задело водителя и ещё одного пассажира. Больше никто не пострадал. Каким образом удалось щуплому Славику протащить через полавтобуса и вышвырнуть почти двухметрового террориста, осталось загадкой.

Дежурный врач сказал, что состояние раненого стабильное, но его лучше не переутомлять и разрешил 10-минутное посещение. Славка лежал в палате один, был бледный, весь в бинтах. Первые пять минут ребята молчали. Наконец, Сашка вздохнул, сел на стул рядом с кроватью и проникновенно спросил:
- И чего ж ты вчера нам по телефону не сказал, сукин ты сын? Славик сощурил свои близорукие глаза:
- Да так, не хотел хорошим людям вечер портить...

Марк Ингер

Вернуться назад!



Aвторские права защищены. Копирование допускается только с разрешения администратора Вебсайта.

ZurueckНазад   Cтарт
Jüdische Gemeinde Lübeck Jüdische Gemeinde Lübeck


Jüdische Gemeinde Lübeck e.V




Бюро ЕОЛ Бюро общины
Документы



Раввин

Праздники

Литература Андрей Орлов
Василий Гроссман
Lidia Zaozerskaya
Михаил Ингер
А я там больше не живу
Баллада о траве
***
Черта оседлости
Долгая пристань
Фрейлехс
Юбилярам
Юла из детства
Любек
Маслобойка
Моря и суша
Морской паром
Начинается Родина-мать
***
Отсчёт времени
Падают каштаны
Рожевi жоржини
***
***
Соловьи в Любеке
***
В плену раздумий
Забытая балка
Заклятье
Цель
Марк Ингер
"Недоставленное письмо"
Изкор (рассказ)
Мицва (рассказ)
Stolpersteine (рассказ)
В жизни всё бывает
Кол Нидрей (рассказ)
Когда я вернусь
Две лейтенантские звёздочки
День первый (рассказ)
Буквы, которые не сгорают
Бреславский хасид
Вокзал (рассказ)
Тфилин (рассказ)
Путь Йоава (рассказ)
Предсказание (рассказ)
Незнакомец (рассказ)
Испытание миром
Комментарий (рассказ)
Друзья (рассказ)


Медиацентр Сетевизор
Еврейская музыка
Романсы
Старые песни
Авторские песни


Актуальное