Бюро ЕОЛ Раввин Сетевизор Документы Праздники Литература Музыка Актуальное Контакт

Михаил Ингер. Стихи.


Многие из нас, к сожалению, не знали, насколько талантлив был этот скромный человек, так трагично ушедший от нас. Его стихи помогут познакомиться с ним поближе и понять ту боль, которую он испытал, столкнувшись со смертельным равнодушием Совета Общины. Той Общины, которую он до конца жизни считал своей. /Редакция/


А я там больше не живу
Баллада о траве
***
Черта оседлости
Долгая пристань
Фрейлехс
Юбилярам
Юла из детства
Любек
Маслобойка
Моря и суша
Морской паром
Начинается Родина-мать
***
Отсчёт времени
Падают каштаны
Рожевi жоржини
***
***
Соловьи в Любеке
***
В плену раздумий
Забытая балка
Заклятье
Цель

А я там больше не живу

А я там больше не живу,
где горячи степные ветры,
топчу пожухлую листву
за много сотен километров
от места, где пришёл на свет
В том глиномазанном домишке.
он жив, я знаю по наслышке,
хотя меня там больше нет.

Дышала подлинным теплом
добротно сделанная печка.
Трамвай чирикал за углом,
да заблудившаяся речка,
борясь с засильем камыша,
прижалась тихо к огороду.
Не утекла она за годы,
а притаилась чуть дыша.

Простите милые места,
что не явился к вам с повинной.
Мы были связаны всегда
неразделимой пуповиной,
что отражает серебро
моих волос другая речка.
Об этом больше ни словечка
(боюсь не сглазить бы добро).

В плену раздумий я стою
не в ностальгическом припадке
и разделяю жизнь мою
на всё, что было по порядку.
На помощь память призову,
эмоций залпы бесполезны.
Мы с Родиной у края бездны,
хоть я там больше не живу.

Хоть я там больше не живу.


Баллада о траве

Кто упомнит, когда это было.
Ветер осенью гнал семена,
чтоб зелёным ковром восходила,
Из земли прорастала она.

И асфальтом ещё не теснима,
от росы просыхая едва,
с жгучим солнцем и ветром дружила,
вырастая по пояс, трава.

Разноцветьем своим ворожила,
оживив полевые цветы,
и постелью влюблённым служила
мягче пуха лебяжьего ты.

Разделяя земные печали,
ничего не просила взамен,
и кровавые маки пылали
ярче роз расфранчённой Кармен.

Всё бывало: пожары, погони,
налетала монгольская рать,
и лихие Будённого кони
не сумели тебя растоптать.

Упредив все людские заботы
об ушедших с войны в мир иной,
накрывала могилы и доты
равнодушья зелёной плевой.

Утром пасмурным, днём утомлённым,
плоть природы, ты вечно жива,
одаряешь поля и газоны
изумрудным отливом, трава.

И, спугнув воробьиную стаю,
вероятно обласкан судьбой,
на покрове твоём отдыхаю,
а не шепчешься ты надо мной.

***

Б-г дал, Б-г взял.
Врачи бессильны
Порядок изменить при том.

И всё кончается могильным,
лопатой сделанным холмом.

Нехитрый памятник поставят,
Замрут в кладбищенской тиши.
И сколько лет пребудет память,
на этот срок продлится жизнь.

Черта оседлости

/Светлой памяти Шолом-Алейхема посвящается./

Он прожил жизнь, как будто пошутил,
Не сделав завещания в конверте.
И уготовил душу для бессмертья,
Чтоб, поразмыслив, Б-г её простил.

Простил Тевье за вечное ворчанье
И Мотла за проделки (Как он мог?),
Простил других за недопониманье,
Простил по-б-жески. Ведь Он взаправду Б-г.

А мы, прибив мезузу у дверей,
Так молим Б-га – нас избавь от бедности!
И чтоб не стала нам чертой оседлости
Гулагов цепь и сеть концлагерей.

Разорвана прогнившая вуаль.
Под ней мы в злыднях, в горе и в безвестности.
Но видно не вмещается печаль,
В очерченную нам черту оседлости.

Долгая пристань

Где-то на Буче село затерялось,
вписано в берег такой каменистый.
Вишни краснели, да ивы купались.
Юность взрослела, там – Долгая пристань.

Лодку под парусом волны качали,
звёзды сверкали, как рой аметистов.
Чтобы к тебе корабли приставали
очень хотелось, желанная пристань.

Раков в расщелинах уйма бывало.
Зыбью речной чаровало нас лето.
Эхом, как громом, гряда оглушала,
та, что из камня природой одета.

Берег и речку там ветры венчали.
Солнце смотрело на всё с укоризной.
Но почему ты мне снишься ночами,
Долгая пристань, далёкая пристань?

Мне не уплыть от родимого края.
В памяти всё это будет. Однако,
к Чёрному морю вода утекает.
Грусти в душе оставляя осадок.

Жизнь меня щепкой повсюду бросала,
рвался домой, хоть бывало неблизко.
И не нашёл я надёжней причала,
кроме тебя, моя Долгая пристань.

Фрейлехс

Июльское солнце подарком,
жары нестерпимый накал.
На свадьбе племянницы Цалька
задористо фрейлехс плясал.

На сдвинутых вместе сосновых,
нестроганных даже столах
он пляшет, забыв о бедовых,
его пролетевших годах.

Руками он мир обнимает,
чтоб не было больше потерь.
И музыки такт отбивает
стопы сорок пятый размер.

В свои пятьдесят – он не старый,
совсем как народный артист.
Ему помогает гитарой,
ослепший в войну, гитарист.

Как-будто бы не было в мире
Войны, отгремевшей вчера.
И комнатка сделалась шире,
и стала взрослеть детвора.

Остались военной занозой
руины, сожжённая степь.
И горек, как детские слёзы,
по карточкам выданный хлеб.

В Москве – Левитан постоянно.
Родятся в заветной тиши
Ильи Эренбурга романы,
и Oйстрах к вершинам спешит.

Таланты живут – в этом прелесть.
Проросшие зёрна не счесть.
В Москве издаётся «Дер Эмес»,
на сцене творит Михоэлс.

Работает там синагога,
надежды оставив следы.
Молитесь, коль нравится, Б-гу,
но мы – далеко от Москвы.

Мы живы остались, смотрите!
Нам рано заказывать гроб.
Пляшите, евреи, пляшите,
пока ещё можно. Гоп-гоп!

Осталась нас лишь половина,
Сработали печи и газ.
Но волей рябого грузина
Готовится высылка нас.

На лоно Восточной Сибири.
Там место Синая сынам
В палатках. Зачем им квартиры?
На радость лихим комарам.

Над нами занесена палка.
Удар! – и рассыпемся в прах.
Но пляшет неистово Цалька
на старых сосновых столах.

Юбилярам

В фанфарных запевах
гремят юбилеи
и справа, и слева
от тостов пьянея,

Народ веселится,
Есть поводы, право
Да грусть к юбилярам
внезапно подкралась.

Ведь прожито много,
Чтоб жизнь продолжалась
Не худо бы ведать,
А сколько осталось?

Крамольные мысли?
Нет, это не слишком.
С давлением что-то
И мучит одышка.

Мы жили всегда
От зарплат до получек,
Чтоб после увидеть,
Как ползает внучек.

Всё в прошлом:
Зарплаты, авансы, получки
и правнуки тянут к вам
пухлые ручки.

Не хнычьте, ровесники,
попросту плюньте,
меняйте анализ
на день в Травемюнде.

Мужчины в соку,
что вам ночью не спится?
Всё колит в боку
и болит поясница?

Стряхните усталость,
шагайте бодрее,
А сколько осталось?
Там Сверху виднее.

Юла из детства

Картина детства, из тумана:
На старом стоптанном полу,
Там два еврейских мальчугана
Крутили в Хануку юлу.

Она качалась и скрипела,
Чуть-чуть направо наклонясь.
Она такую песню пела,
Что я не слышал отродясь.

Мальцам же было не до шуток
Лиха беда игру начать.
Они готовы восемь суток
Своё занятье продолжать.

Жизнь прокрутилася юлою.
Юлою тешится мой внук,
А я на старости, не скрою,
Во снах лечу по небу вдруг.

То бочку делая, зависну,
Раз мне опорой два крыла.
Ах, видно, был я счастлив в жизни,
Когда крутился, как юла.

Любек

Ты подобен черепахе
Той, что мил балтийский юг.
Был в огне, стоял на плахе.
Чудом выжил. Вечно юн.

И старанием ганзейских
Предприимчивых купцов
Много мудростей житейских
Для потомков дать готов.

И по родине тоскуя,
Всё же сетую подчас,
Что приехать не смогу я
В город Любек первый раз.

Где незыблемы верхушки
Холстентора, как всегда.
И позируют две пушки
обьективам без труда.

Где над клочьями тумана
возгоралася не зря
для мудреющего Манна
вдохновения заря.

Где в гербах негорделивы,
не надменны, а добры,
прихорашивают гривы
твердокаменные львы.

И для Любека в запасе
много тёплых, нужных слов
у туристов с Брайтештрассе
на десятках языков.

Горожан извечным спором
солнце с ветром увлекут.
Здравствуй Любек, вольный город!
Мой причал и мой приют.

Маслобойка

До начала перестройки
От начала бытия
Меж тюрьмой и маслобойкой
Проходила жизнь моя.

Толстых ставень силуэты
Да невысохшая грязь –
Местечковые приметы,
чтоб грустить в который раз.

Но нарушить это только
Мог один сплошной потоп.
Вдруг сгорела маслобойка –
Деревянный потолок.

И остались стены только
С головешками внутри,
Со звездой шестиугольной
В хлопьях сажи впереди.

Но разрушить эти стены
По кирпичикам навряд.
Прочно строили евреи
Девяносто лет назад.

А тюрьма, хоть помоложе,
Неказистая на вид,
Для властей всегда дороже
И пока ещё стоит.

Автоматчики на вышках
Да решёток серых тьма.
Что поделаешь братишка,
Ведь тюрьма и есть тюрьма.

Набирались быстро квоты
Из убийц и босяков.
Кто сидел за анекдоты,
Кто за десять колосков.

Тонут в жижице аллеи.
С неба капает вода.
Но разъехались евреи,
Очевидно, навсегда.

Очевидно, не напрасно
Путь их по миру лежит,
А подсолнечное масло
Мне с тех пор всегда горчит.

Моря и суша

В туманной акварели октября
Гудок прощальный чуточку приглушен.
Да здравствуют штормящие моря
В противовес спокойной, сонной суше!

Всерьёз моркие волки говорят,
что в море надо верить непременно.
Неверья не прощают им моря,
Как не прощают женщины измены.

Просолены и ветры, и шторма
Глаза людей напряжены до боли.
А силуэты чаек на волнах,
Как выступы гигантских скопищ соли.

Не помнится, в какие времена
Ты, соль, вошла в приметы жизни нашей.
Суп пересолен – баба влюблена.
Ушли ни с чем – не солоно хлебавши.

Пуд соли съели – дружба так крепка.
Морской закон – вся правда без утечки.
Выдавливают губы моряка
Отборные, солёные словечки.

И ставит море множество препон
Нарушившим хоть раз его законы.
О, бог морей, незримый Посейдон!
Зачем твои владенья так солёны?

Увы, грешим мы. Потому не зря
Небесный свод молчанье сохраняет.
Они могли быть пресными, моря,
Но слёз людских ничто не oпресняет.

Морской паром

Ты кузнецом изогнута, как будто
искусной и уверенной рукой,
лежишь подковой, любекская бухта,
замкнув ворота Балтики собой.

Со мной рассвет в октябрьской мгле встречает
продрогших пассажиров шумный рой,
и сотни белых чаек-попрошаек
выклянчивают хлеб насущный свой.

А на воде бесстрастно ожидает
громада, как многоэтажный дом,
белее снега и кричащих чаек,
новёхонький ещё морской паром.

Готовы пассажиры на причале
Везти паромом впечатлений смесь
в Санкт-Петербург, а, может, в Ригу, в Таллинн.
А я и чайки остаёмся здесь.

Любые пожеланья исполнимы,
Но я, признаться, вовсе не стремлюсь
Туда, где умер лживо-нерушимый,
Кого и с кем – неведомо, союз.

Но в горле ком, как камень, застревает,
и кулаки сжимаются опять,
и наши судьбы сердце не желает,
как у других, завидными признать.

Начинается Родина-мать

Начинается Родина-мать, я скажу без рисовки,
И легко вспоминаю, что было со мною ребёнком.
Не с будёновки, это загнул Михаил Матусовский,
А с того, что тебя во дворе обозвали жидёнком.

Ты забыла о нас – сыновьях, что в беду попадая,
Пропадают зазря, хоть о помощи жажду лелеют.
Ты мне не была матерью, в этом тебя уверяю.
Даже мачехи к пасынкам в жизни бывают добрее.

Декларировать можно сто раз, что ничто не забыто,
И никто не забыт, чтоб смирить, как всегда наши чувства.
Но остались твои ветераны, как дед у корыта.
Разве видано в мире сегодня такое кощунство?

Разбегаются люди, чтоб выжить, на хлеб заработать.
Толпы нищих. Позор, раз Россия себя не прокормит.
Но с ухмылкой вещают, нажравшись, твои патриоты –
Если крысы бегут с корабля, то ведь разве он тонет?

Я в тебя ещё верю и помню твою атмосферу,
Хоть десяток границ пролегают сейчас между нами.
Только кто, ты скажи, отберёт у меня эту веру?
Только кто, ты скажи, отберёт у меня эту память?

Затерялись в бескрайних просторах деревни и нивы.
Тополиным сухим, белым пухом деревья объяты.
Пусть тебе повезёт в двадцать первом столетьи, Россия,
И, как страшный кошмар, век исчезнет скорее двадцатый.

***

Отчего мы сначала поём малышам колыбельные песни,
а потом на убой отправляем, как стадо баранов?
Отчего – «Всё пройдёт» - заявил на заре Соломон-наймудрейший,
А сердечная боль в поколеньях людских постоянна?

Оттого ведь не легче, что смысл этих слов философски приправлен,
а жестокости цепи порвать никого не заставишь.
Разве мало тепла посылает нам солнце с лучами? Не так ли?
Чтоб не резать несчастную землю на тысячи кладбищ.

Опусти свой цветок на серый от долгого ливня песчаник.
Точно статуи замерли, грусть переняв, облака.
Получил ты свободу, как точку кипения старенький чайник.
Одеяло солдат – это три кубометра песка.

Поклонись и скорей уходи, не мешай желтоклювым артистам
свой концерт репетировать. В этом они мастера.
Зашуршишь толстой шиной по трассе бетонной стремительно-быстрой,
газ прибавишь, и мчатся вдогонку шальные ветра.

В день глубокой печали приди в божий храм, не сподобься ребёнку
и учтиво проси, уповая на высшую милость,
чтоб Всевышний прислал, ну хотя бы на время, одну незнакомку,
по которой Он судит, и ту, что зовут «справедливость».

Пусть пронзит она пристальным взглядом разящим людскую изнанку,
чтоб завыли, как волки, в отчаяньи падлы и стервы,
чтобы войны исчезли с планеты, как призрак, как дым спозаранку,
и последними были страданий ненужные жертвы.

Никогда не воскреснет любая война.
Но известно и то, что велением Свыше
будут войны в запрете на все времена,
и что скоро о них уж никто не услышит,

не увидит, не будет убит наповал
или ранен в боях, не повешен под липой.
Это – наш Господин, это Он приказал,
Царь вселенной, Господь наш Всевышний, великий.

Значит вдовы не будут надрывно рыдать,
а бомбёжкам остаться на книжных страницах,
и не надо на бой никого посылать
за свинцовой примочкой к сердцам или лицам.

Светлой памяти лик и возмездия час
справедливость на скорбь равнозначно помножит.
И не сделают мыла фашисты из нас,
и вовек не висеть абажурам из кожи.

И оттают сердца, и наступит теплынь,
время память притупит о страшном кошмаре.
Пусть останутся в мире Треблинка, Хатынь
островами трагедий в одном экземпляре.

Но когда это время на землю придёт,
откровенно скажу – я сегодня не знаю.
Хоть зовусь я Моше, но, конечно, не тот,
Кто беседовал с Б-гом на древнем Синае.

Улетаю я ввысь, прорубив темноту,
за плечами моими приделаны крылья.
Просыпаюсь под утро в холодном поту
и на небо смотрю, но глазами иными.

Ходят по небу тучи с родной стороны,
Речка катит волну от истока до устья.
Если в мире сбываются разные сны,
верю, сбудется мой, хоть в пророки не рвусь я.

Отсчёт времени
Пора, мой друг, пора. /А. Пушкин/

Я старше живущих на тысячи лет.
Мне чудится это? Скорей всего нет.
Горит во мне Торы живительный свет.
Стирается времени контурный след.

Я в обществе был, хоть не жил в городах,
Бродил с Авраамом в пустыне, в горах.
Участник Исхода, я вспомнить берусь,
Что видел давно Пламенеющий Куст.

Гоним, презираем, изгоем я стал,
Сожжённых сородичей пепел вдыхал.
Девиз юдофобов – еврейский погром.
И я в Кишинёве сражён топором.

Душистое мыло готовят из нас.
Коронки для рейха нужны про запас.
Курчавые волосы – в суперматрас.
Включают под музыку Штрауса газ.

Нет, время не лечит, поспорить готов,
Раз слышатся вопли из гомельских рвов.
Не выйти, историки, вам из пике.
Вы слов не найдёте в любом языке.

Ляг наземь! Прислушайся к стону веков.
Мой прах на орбитах далёких миров.
Знамение веры, добра и любви,
От боли душевной народ оживи.

Возмездье приходит - закон прописной.
Я Эйхмана вешал, и правой ногой
Подставку толкнул надуванием жил,
Как будто фашизм от земли отделил.

Стыкуется с фактами время в упор.
В гостинице жизни живу до сих пор.
В отеле таком, по паркету скользя,
Бронировать номер навечно нельзя.

Кукушечьим летом иль вьюжной зимой
Душа отлетит на последний покой.
Всевышнего вновь снизойдёт благодать,
Другим предоставив любить и страдать.

Приветствую поросль кивком головы.
Останется вера. Останетесь вы.
А время, которому надо спешить,
Прощенья у памяти будет просить.

Падают каштаны
(песня)

Падают созревшие каштаны.
Звук тот в моём сердце постоянно.
От Подола и до Борщаговки
падают каштаны на асфальт.

Весть с могил, что кончились бои
в парке Славы надписи доносят,
и повсюду милостыню просят
нищие сограждане мои.

Припев

Осень в кронах сделала пожар,
а каштанам дожидаться снега.
Как же мне сородичей проведать?
Шаром лёг туман на Бабий Яр. (3 раза)

Дремлют Оболонь и Воскресенка.
Посерел, состарился Шевченко.
И с бульвара Щорс уже съезжает,
задом повернувшись к Ильичу.

С севера оскалился Ченобыль.
Изменить не можем ничего мы.
И проворовавшимся особам
многое теперь не по плечу.

Припев

Стали нормой жизни перегрузки,
Пострашнее бомбы слово «русский».
А в Верховной Раде трясогузки
мажут заготовленную грязь.

Что с того, что ноль на них вниманья?
Чувствуется жизни угасанье.
И, как Днепр, река непониманья
между нами, Киев, разлилась.

Припев

Скоро ветры с Севера задуют,
И каштаны снова зазимуют.
Разве я сыщу страну такую,
чтоб тебя, мой Киев, позабыть?

Будь я хоть в Берлине, хоть в Париже,
Ты мне во сто крат милей и ближе.
Может новый Киев и увижу.
Только где же время одолжить?

Припев

Падают созревшие каштаны.
Звук тот в моём сердце постоянно.
От Подола и до Борщаговки
падают каштаны на асфальт. (3 раза)

Рожевi жоржини
(песня)

Ночами насняться
ліси та долини,
безмежні простори
твої, Україно.

Зозуля кувала,
зерно колосилось.
Та жити нам разом
мабуть не судилось. (2 посл. строчки 2 раза)

Нема в мене хати,
немає країни,
лишились на згадку
Зів’яли жоржини.

Як батько і мати
лягли в домовини,
поклав на могили
рожеві жоржини. (2 посл. строчки 2 раза)

Бур’ян покриває
знайомі стежини.
Хто вас доглядає,
рожеві жоржини?

Тумани лягають
на обриї сині.
Садки прикрашають
рожеві жоржини. (2 посл. строчки 2 раза)

Щоб глум и сваволя,
брехня з безробіттям
не стали, як доля,
в майбутньому дітям,

шукаю я щастя
в далекій країні,
та в снах своїх бачу
рожеві жоржини. (2 посл. строчки 2 раза)

Безхмарнеє небо,
Чарівні хвилини.
Щасти тобі, земле.
Щасти, Україно.

Щоб лихо минуло,
i хай щохвилини
всміхаються людям
рожеві жоржини. (2 посл. строчки 2 раза)

***

С душевным срежетом сожгу
я за собой мосты несмело.
Найти лекарства не могу,
чтоб сердце больше не черствело.

Сорвав неверия печать,
в душе накапливаю силы,
чтоб пропасть преодолевать
меж тем, что есть, и тем, что было.

***

Штурмуют ОвиРы,
совсем не робея,
сегодня они –
кандидаты в евреи.

Сидят в поездах,
от восторга дурея,
неведомо кто,
по анкетам – евреи.

В Германии ходят,
ничуть не краснея,
те самые люди,
с крестами на шее.

И твёрдо я знаю,
случись что, без страха
они поменяют
Христа на Аллаха.

Соловьи в Любеке

За маленькой церквушкою – лесок.
Пройди тропою и, простого – проще,
окажешься, беря наискосок,
В надолго оккупированной роще.

Безветрие сроднилось с тишиной.
Покрыв листву прохладой капель сонных,
растаял дождик в зелени лесной.
Здесь царство соловьев неугомонных.

Сам соловей, хоть с виду неказист,
росточком мал – хозяин в старой роще.
Скажу я вам – какой же он артист
и композитор, и оранжировщик!

Феномен он, чарующий людей.
Какой орган заложен в тонких перьях!
Наверно, знаменитейший Орфей
у соловьёв ходил бы в подмастерьях.

Он не поёт и даже не свистит,
не щёлкает, а нежно трель выводит,
историю любви боготворит
блестящим исполнением рапсодий.

И нет тебя, ты в чём-то растворён,
в какой-то полудрёме, полунеге,
взлетаешь ввысь, надолго погружён
в любви усладу на десятом небе.

А гимны льются через неба край,
охватывая новые октавы.
Лишь тишину соловушкам подай,
им чуждо чувство пресловутой славы.

На время затихают в темноте,
передохнув, продолжат с новой силой.
Здесь соловьи такие же, как те,
что трели льют над маминой могилой.

***

У каждого из нас своя дорога,
Где шаг не соразмерен, но весом.
Стоит на Аннен-Штрассе синагога,
Задумчиво стоит, особняком.

Творенье Карлебаха посещая,
Потомки верят – Б-г ему воздаст.
Не мы её, она нас выбирает
Разборчиво, чтоб исключить балласт.

Здесь «Алеф, Бейс» выводит голос детский.
Общенье с Б-гом. Было так всегда.
И входит вера в каждый дом еврейский,
Вернее, возвращается туда.

И сколько бы меня не уверяли,
Что мыслю, дескать, фактам вопреки,
На том стою – нам Родина – Израиль.
В нём наши корни, а не корешки.

Жаль, время тает, как свечи огарок,
Чтоб памяти поток не пересох,
В ушах надсадно-сиплый лай овчарок
И скрип стропил горящих синагог.

В плену раздумий

Живём в доброжелательной стране,
уверовав, что этого достойны.
И, хоть хлопот прибавилось вдвойне,
мы стали до обидного спокойны.

Налёт ленцы и божья благодать
пока ещё над нами не нависли.
Не хочется былое вспоминать,
перебирая собственные мысли.

Не хочется былое вспоминать,
самим себе служить немым укором.
Была бы привелегия под стать –
забыть об этом времени, в котором

ночной зюйд-вест убийственно крепчал,
солируя средь громовых раскатов,
чтоб волны, ударяясь о причал,
скорее докатились до Кронштадта.

Глазами удивлёнными глядишь
на мир, то изумрудный, то зелёный.
Под ровным строем черепичных крыш,
как пудели, острижены газоны.

Обветренные шпили куполов
и петушки без права, чтоб пропеть им,
нас приглашают именем веков
пожить ещё в одном тысячелетье.

Раскрашены лазурью небеса,
природа, торжествуя, вдохновляет.
Зачем же вероломная слеза
жены моей подушку прожигает?

В 30 км к югу от г. Кировограда у Терновой или Забытой балки в октябре 1941 г. местные полицаи и фашисты расстреляли 500 мирных евреев. Трупы были присыпаны землей. Атмосферные осадки и ветер оголяют по сей день останки жертв Холокоста.


Забытая балка

Давно нагадала седая цыганка
в обмен на цветастый слинявший платок,
что ждёт меня в жизни Забытая балка,
упрятав себя от исхоженных троп.

Ты потчуешь всех необычным наркозом,
врачуешь снадобьями разных сортов.
Завидую я вертолётным стрекозам,
лихим эскадрильям крылатых жуков.

Шмели разгуделись, коль солнце в зените,
цветёт одуванчик, дурманит чабрец.
Лилово-пурпурный, кистями увитый,
плакун украшает тропинки конец.

А рядом по тропке, травою поросшей,
инстинктом природы, родившимся в ней,
идут муравьи с тяжелейшею ношей,
чтоб строить жилища себе поскорей.

А в северной части приветливой балки
спокойно, уверенно без кутерьмы
июньское солнце растопит остатки
январского снега прошедшей зимы.

А сверху заснули степные ракиты,
молчат, отдыхая, певцы – соловьи.
Еврейские кости дождями промыты,
колосья пшеницы растут на крови.

Хоть времени мраком планета покрыта,
черна облаков непонятная вязь,
но солнце восходит звездою Давида,
людским изуверствам уже не дивясь.

Зачем обманула меня ты, цыганка?
Зачем умолчала когда-то про то,
что сердце разрежет Забытая балка,
и жизнь разорвётся на «после» и «до».

К тебе возвращусь я, кончину почуяв,
в росе искупаюсь некошенных трав.
Лицом припаду к твоему роднику я
и солнцу отдамся, рубаху содрав.

В степи, в отдаленьи природным подарком
в студёный мороз и в полуденный зной
живёшь, как и прежде, Забытая балка.
Другими забыта, но помнима мной.

Заклятье

Не в смешном королевстве
искривлённых зеркал,
а где жили мы с детства,
и где каждый мечтал,

чтоб моря-океаны,
повзрослев покорять,
там нависли туманы.
Им конца не видать.

Как орлы-великаны
над несчастной землёй,
всех терзают туманы,
всё покрыв пеленой.

Старики изнывают
от стареющих ран,
их сердца облегчает
беспросветный туман.

И синоптики в грусти,
мол, природы изъян
этот страшный по сути,
бесконечный туман.

Пробудиться бы прежде,
пересилить себя,
но в тумане надежда,
и в тумане судьба.

Где-то ясны рассветы,
голубы небеса.
Только, солнышко, где-ты?
Приоткрой же глаза!

Со своей верхотуры
просверли, протарань
от Днестра до Амура
распроклятый туман.

Цель

Грозой ночной природа разразилась,
В - горах потоки, речка- через край.
В Псекубсе валуны зашевелились,
Коряги тащат – только убирай.

Но ширина потока – метров тридцать,
Бурлит вода – так сердится Псекубс.
Мальчишке лет семи с утра не спится.
Я – капитан и речки не боюсь.

В момент построен крошечный корветик,
Борта – передовица «Огонька».
Закатаны штаны, и в целом свете
Вы не найдёте лучше моряка.

Но вопреки настойчивой натуре
Заядлого лихого моряка
Псекубс рвал нить, как ломит где-то буря
Постройки обветшавшие слегка.

И были тщетны все его попытки
Кораблик на тот берег протащить.
Вот – губы скобкой, нет былой улыбки
Не хочется, но надо уходить.

Вот так и мы отправились из дому –
В воображеньи – счастья семена,
Но не причалим к берегу другому,
Как не пришёл кораблик пацана.


Aвторские права защищены. Копирование допускается только с разрешения администратора Вебсайта.

ZurueckНазад   Cтарт
Jüdische Gemeinde Lübeck Jüdische Gemeinde Lübeck


Jüdische Gemeinde Lübeck e.V




Бюро ЕОЛ Бюро общины
Документы



Раввин

Праздники

Литература Андрей Орлов
Василий Гроссман
Lidia Zaozerskaya
Михаил Ингер
А я там больше не живу
Баллада о траве
***
Черта оседлости
Долгая пристань
Фрейлехс
Юбилярам
Юла из детства
Любек
Маслобойка
Моря и суша
Морской паром
Начинается Родина-мать
***
Отсчёт времени
Падают каштаны
Рожевi жоржини
***
***
Соловьи в Любеке
***
В плену раздумий
Забытая балка
Заклятье
Цель
Марк Ингер
"Недоставленное письмо"
Изкор (рассказ)
Мицва (рассказ)
Stolpersteine (рассказ)
В жизни всё бывает
Кол Нидрей (рассказ)
Когда я вернусь
Две лейтенантские звёздочки
День первый (рассказ)
Буквы, которые не сгорают
Бреславский хасид
Вокзал (рассказ)
Тфилин (рассказ)
Путь Йоава (рассказ)
Предсказание (рассказ)
Незнакомец (рассказ)
Испытание миром
Комментарий (рассказ)
Друзья (рассказ)


Медиацентр Сетевизор
Еврейская музыка
Романсы
Старые песни
Авторские песни


Актуальное