Бюро ЕОЛ Раввин Сетевизор Документы Праздники Литература Музыка Актуальное Контакт

Марк Ингер. Рассказы

Дорогие читатели!
Выложенные на сайте рассказы, любезно предоставлены талантливым автором Марком Ингером.

"Недоставленное письмо"
Изкор (рассказ)
Мицва (рассказ)
Stolpersteine (рассказ)
В жизни всё бывает (рассказ)
Кол Нидрей (рассказ)
Когда я вернусь (рассказ)
Две лейтенантские звёздочки (рассказ)
День первый (рассказ)
Буквы, которые не сгорают (рассказ)
Бреславский хасид (рассказ)
Вокзал (рассказ)
Тфилин (рассказ)
Путь Йоава (рассказ)
Предсказание (рассказ)
Незнакомец (рассказ)
Испытание миром (рассказ)
Комментарий (рассказ)
Друзья (рассказ)

"Кол Нидрей" (рассказ)

- Деда, а кто такие евреи? - спросил семилетний внук, вихрастый озорной мальчуган. Вопрос прозвучал неожиданно, хлестнул наотмашь.

- Где, от кого ты это слышал, малыш?

- В школе говорили. А что? Он отвёл взгляд. Когда же он сам впервые осознал, что он еврей, что чем-то не похож на других? Прикрыл ладонью глаза и картинка поплыла, словно на медленно отматываемой назад плёнке.

...Пыльная улица, разбегающиеся из-под колёс грузовика куры, бюст Сталина перед зданием райкома. Не то... Ага, вот. Высокий седобородый старик, ещё крепкий – его дед. Белый талес, празднично накрытый стол, красивый серебряный бокал. Песах.

- Барух Ата А-донай..., - нараспев. Ему чуть меньше чем внуку сейчас. Бойко задаёт четыре вопроса – привелегия младшего за столом, все внимательно слушают. Какие вопросы-то были..? Э-э, нет, не вспомнить, столько лет прошло. С тех пор он больше не сидел за праздничным столом на Седер.

А дальше – телега, запряжённая худой клячей, испуганная мать, злые глаза соседей за изгородью: «Тикають жидюги». Вагон, набитый людьми так, что можно только стоять, рёв пикирующих бомбардировщиков, мать прижимает их с сестрой к себе, потом они бегут по какому-то полю, ещё немного, ещё... Отец ушёл добровольцем на второй день войны и погиб через неделю где-то под Ровно. Сообщили: пропал без вести. Дед наотрез отказался уезжать из родного местечка. Его с бабкой и ещё сотней евреев немцы расстреляли в заброшенной балке, где они с мальчишками играли в казаков-разбойников. Сколько раз он собирался съездить туда, да так и не вышло – семья, работа, дела.

Из всей большой семьи уцелели только они с матерью и сестрой, да матери брат – в то время - курсант артиллерийского училища. В эвакуации, во Фрунзе, мать записала их русскими – эшелон бомбили, документы утеряны – поди проверь. Там же, во Фрунзе, мать познакомилась с офицером, демобилизованным после тяжёлой контузии, русским, вышла замуж, взяла его фамилию. После войны уехали в Москву, где у отчима была комната в коммуналке. Жили трудно, а кому тогда было легко? Отца он почти совсем не помнил, а вот образ деда, большого доброго и, одновременно строгого, навсегда запечатлелся в памяти.

В школе он учился хорошо. В их классе было человек 5-6 евреев. Он испытывал какое-то странное чувство к ним, что-то вроде жалости. Несколько раз даже заступался за них перед местной шпаной – жили-то все, считай, в одном дворе. Пару раз пытался заговаривать о еврействе с матерью, та всегда резко обрывала – к нам это не относится, мы русские. Да и то понятно – начало 50-х: дело врачей, космополиты, соседи о предстоящих погромах шептались. Женился он, однако, на еврейке, сам удивлялся почему. Жена говорила: голос крови. В семье о еврействе не говорили – табу. Хватит, хлебнули сами, дети должны быть избавлены, благо – национальность в паспорте, фамилия – «правильные».

Дела у него шли неплохо: диплом с отличием, оставили в аспирантуре, направление в научно-исследовательский институт, младший научный сотрудник, кандидатская. Начальник отдела кадров – кагэбист, правда, однажды в подпитии намекнул, что с его родословной (узнали таки, сволочи) выше старшего научного карьера не светит, но, всё же, неплохо.

- ...Дед, дед, ты что заснул? - неугомонный внук.

- Нет, я просто...

- Так кто такие евреи?

- Понимаешь, это люди, которым труднее других живётся на свете.

- А вот и неправда. Нам учительница говорила, что у евреев есть своё государство - Израиль, и они там притесняют этих, - наморщил лоб, - арабов.

Израиль... Когда в 78-м собралась уезжать сестра, он пытался отговаривать, но куда там. Племянники наслушались „голосов“, сделались пламенными сионистами – слушать не хотели. А потом от сестры начали приходить письма, в явно вскрытых и наспех заклеенных конвертах. После второго его вызвали в местком, где его уже ждал человек в штатском. Спокойно и доходчиво ему было разъяснено, что поддержание близкородственных отношений с предателями Родины не вяжется с обликом советского учёного, бросает тень, льёт воду на мельницу и т.д. и т.п. Одним словом, нужно написать сестре письмо, в котором указать на невозможность дальнейшего поддержания отношений. Да, собственно, и придумывать ничего не надо, текст, вот он, уже составлен. В случае отказа? Ну, тогда, скорее всего, сокращение штатов и никакой гарантии на работу в Москве и других крупных городах европейской части страны. Школьным учителем в райцентре Пермской области устроит? Да, кстати, самому свалить уже не удастся. Олимпиада закончилась, выезд закрыт, поезд ушёл. Можете до завтра подумать. Уже согласны? Что ж, прекрасно, я в Вас не сомневался. Свободны. Больше он о судьбе сестры и племянников ничего не слышал.

Впервые об эмиграции в Германию он узнал в начале 91-го. Сама мысль о переезде в эту страну показалась вначале кощунственной. Поразмыслив, правда, пришёл к выводу, что ничего предосудительного в этом нет: цивилизованная, демократическая страна, одна из богатейших в мире, гарантированно обеспеченная старость, все возможности для детей. А что было – то прошло. Они же, в конце концов, покаялись. Да и не в Израиль же ехать – вон теракты там чуть не каждый день. Ну, а когда зарплату стали нерегулярно платить, да и сам институт под угрозой закрытия оказался – какие там, к чёрту, исследования в эпоху первичного накопления капитала – вопрос об отъезде решился сам собой.

В Германии они попали в довольно крупный город с большой еврейской общиной. Вступать, однако, не стали, с русскими евреями практически не общались – держались особняком. Решили для себя так: учить язык, интегрироваться, становиться немцами. Ну, не немцами, ладно, европейцами, гражданами мира. Самим уже, пожалуй, поздно, зато детям, внукам – никаких проблем. А все эти общины – сборище бездельников, сплетников и дармоедов. Их приглашали поначалу на концерты, праздники, потом отстали. Насильно мил не будешь.

Жили они неплохо, дети довольно быстро выучили язык и нашли работу, внуки ходили в садик и в школу и всё меньше говорили по-русски, что немного огорчало. Книги, прогулки на свежем воздухе, возможность спокойно обо всём подумать, начать подводить итоги. Он особенно любил гулять осенью, когда заканчивалось бабье лето, но было ещё тепло. Однажды, прогуливаясь по старому городу, он свернул в боковую улочку и оказался возле синагоги, большой, чудом уцелевшей при нацистах. Приветливо кивнул скучающему у ворот полицейскому, на секунду задержался у ограды, вслушиваясь в доносящееся пение кантора.

И в этот момент, то еврейское, лежавшее в потаённых уголках его души, всё то, чему он не давал выхода эти долгие годы, словно вырвалось из него наружу. Да, можно убежать, спрятаться, попытаться забыть. От еврейства одни проблемы, беды, несчастья. Только вот приходит такой день, когда случайно услышишь печальный «Кол Нидрей» и вспомнишь, что сегодня Йом Кипур, и тогда кольнёт что-то в сердце, и сожмётся оно от ощущения чего-то невыразимо родного и безвозвратно потерянного.

- ...Деда, что с тобой?

- Что случилось? Тебе плохо? - в комнату вбежала жена.

- Нет... уже... сейчас пройдёт, сейчас...

Марк Ингер

Вернуться назад!


"Когда я вернусь" (рассказ)

...Когда я вернусь меня не будет встречать оркестр. Не будет красной дорожки, цветов, журналистов и приветственных речей. И правильно – я не Щаранский. Меня может вообще никто встречать не будет.

В моей стране ничего не изменится, когда я вернусь. А что в ней может измениться? Те же горы, та же пустыня, тот же хамсин... Она много страдала, эта земля. Так же много, как и живущий в ней народ. Она ждала меня, как ждёт каждого из моих братьев. И так же, как эта земля ждала нас, ждём и мы. Ждём прихода того, кто въедет в Иерусалим через Золотые Ворота на белом осле. Только он всё ещё задерживается. Наверное, ждёт, пока соберёмся на этой земле все мы. Мы ждём его, он ждёт нас. Парадоксальная ситуация, парадоксальный народ...

Когда я вернусь, я сразу пойду к Стене. Я скажу Ему... Хотя, нет, я ничего не буду говорить. Нет таких мыслей, желаний, снов, о которых бы Он не знал. Излишни слова...

Тысячелетия смотрят на меня в упор, камни вопрошают: «Чего же ты медлил? Мы вечны, а твоя жизнь коротка». Потом я пойду по залитому солнцем золотому Иерусалиму и буду узнавать его таким, каким когда-то впервые увидел, каким вспоминал; чей снимок с высоты птичьего полёта много лет провисел у меня над кроватью. Я узнаю развалины Хурвы, гору Скопус, армянский квартал; ко мне подбегут двое смешных мальчишек в белых рубашках с развевающимися на ветру пейсами и кистями цицит, которых я видел когда-то, и крикнут на идиш: «Шалом, хорошо, что ты здесь», - и понесутся дальше.

Я очень надеюсь, что люди, руководящие моей страной, не отдадут в чужие руки Хеврон, когда я вернусь. Потому что, это немыслимо и невероятно – отдать Хеврон. Потому что, тогда я не смогу привести своего сына в Махпелу и сказать: «Здесь лежат наши праотцы. Отсюда началась наша история». И тысячи других отцов не смогут привести сюда своих сыновей.

Я очень надеюсь, что мы не отдадим ни одного холма, ни одной долины Иудеи и Шомрона, что ни один город, ни одно поселение не повторят судьбу Гуш Катифа и Амоны. Иначе нам придётся намного дольше ждать того, кто въедет в Иерусалим через Золотые Ворота на белом осле.

Когда я вернусь, мира скорее всего ещё не будет на нашей земле. Ещё будут, словно осы, жалить нас наши враги. И народы мира, такие разные по темпераменту, обычаям, цвету кожи и глаз, но такие схожие в своей нелюбви к народу, избранному Создателем, будут с равнодушием наблюдать за нашей борьбой с Амалеком. Борьбой, в которой может быть только один победитель. Но главная проблема даже не в этом. Проблема – в нас самих. В недостатке нашей любви друг к другу, нашей поддержки друг друга, в недостатке нашей верности Торе. Когда мы исправим эти недостатки – будет побеждён и сгинет без следа Амалек. И Третий Храм, как сказано в пророчестве, никогда не повторит судьбу Второго.

Сейчас я понимаю ту боль последнего Любавичского Ребе, который ни разу не был в своей стране, потому что не мог приехать в неё как турист, а вернуться насовсем не разрешил себе, так как не смог бы тогда сделать для своего народа столько, сколько сделал, живя в Америке. Понимаю последнего Сатмарского Ребе, прошедшего через ад Освенцима, в страшном огне которого сгорела его семья, и приехавшего после войны в Америку, чтобы воссоздать своё движение. Понимаю последнего Бреславского Ребе, приехавшего в свою страну только один раз, чтобы изучать каббалу, и вынужденного вернуться к своим хасидам; вернуться и вскоре совсем молодым умереть. Я понимаю этих великих цадиков, таких разных и таких схожих в своей преданности нашей стране и невозможности жить в ней. Наверное, я смогу понять их лучше, когда вернусь.

Это легко написать – «когда я вернусь». Часто между написанным, произнесённым вслух, засевшим настойчивой, стократ повторяющейся в голове мыслью, лежат годы, десятилетия. Иногда осознание приходит в конце нашего земного пути и выражается в одной строчке последней воли: «Прошу похоронить меня в Святой Земле». Иной раз мы опаздываем и с этим...

...Почти две тысячи лет в молитве, в сомнениях, в ожидании, в разочаровании, в надежде. Почти две тысячи лет в пути, и всё ещё не дома.

Говорят, в Храме стиралась граница между надъестественным и материальным. В некоторой степени это относится ко всей нашей земле. Нет в мире другого места, в котором чудеса происходили бы столь часто. Нет в мире другого места, в котором присутствие Его было бы столь ощутимо. Нет в мире другого места, в котором наш духовный потенциал раскрылся бы столь полно. Нет в мире другого места, в котором мы были бы дома.

Но всё это мне только предстоит узнать, когда я вернусь.

Когда я вернусь...

Марк Ингер, 14 июня 2006 года

Вернуться назад!


"Две лейтенантские звёздочки" (рассказ)

Солнечным июньским утром новоиспечённые лейтенанты танковых войск Сергей Митрохин и Леонид Гельман в последний раз вышли за КПП родного училища. На них была новая с иголочки форма, приятно пахнущая кожей, поскрипывающая портупея, начищенные до немыслимого блеска хромовые сапоги. Вчера отгуляли они свой выпускной вечер и, согласно традиции, осушили по фужеру водки, на дне которого тускло поблёскивали две маленькие лейтенантские звёздочки. Сегодня ребята вступали в новую офицерскую жизнь, и жизнь эта обещала быть безоблачной и прекрасной, как начинавшийся летний день.

Кому не знакомо это чувство, когда тебе двадцать с небольшим, ты здоров, полон сил; от радости тебе хочется петь, ты готов обнять целый мир и закричать во всё горло: «Люди! Я люблю вас!»

В то время была в разгаре хрущёвская «оттепель», надавно прошёл XXII съезд партии, на котором окончательно был развенчан культ личности Сталина. Стали появляться невероятно смелые, по тем временам, книги, статьи, спектакли; люди вздохнули свободнее. Началась эра космонавтики – первый спутник, Гагарин, Титов. Молодёжь испытывала прилив гордости за свою страну, её великие достижения.

Не были исключением и лейтенанты Митрохин и Гельман. Хотя и не стали они лётчиками, откуда, как считалось тогда, прямая дорога в отряд космонавтов, тем не менее, очень гордились приобретённой специальностью танкиста и распределением на самый край света – в Дальневосточный военный округ. Подружились они ещё на первых сборах, когда их койки оказались одна над другой. Все четыре года учёбы ребята были неразлучны: сидели за одной партой на теории, вместе заступали в наряд, ходили в увольнение. Расставались они только во время каникул, разъезжаясь по домам. Поэтому известие о распределении в одну часть друзья восприняли с восторгом.

Впоследствие, судьба всё же развела их по разным гарнизонам, однако они регулярно переписывались, и каждый отпуск, если позволяла служба, проводили вместе – то на родине Лёни - в Одессе, то у Серёжиной матери – в деревне под Воронежом.

За время их дружбы они обсудили, кажется все темы, какие только есть на свете. Оба много читали, активно занимались спортом, увлекались коллекционированием. Не интересовал их, пожалуй, только национальный вопрос. Ну какая, в самом деле, разница – русский, еврей, татарин? Разве определяют качества человека цвет глаз, волос, запись в паспорте или в военном билете? Был бы человек хороший.

Лёня Гельман никогда не задумывался о своём происхождении и не испытывал на себе особых проявлений антисемитизма. Если в офицерской компании кто-то подвыпив начинал рассказывать анекдот про «Абрама и Сарру», физически крепкому Лёне обычно достаточно было выразительно посмотреть на рассказчика, чтобы тот спохватился и торопливо перевёл разговор на другую тему. Конечно, Лёня был в курсе, что дослужиться, скажем, до генерала, еврею в советской армии практически невозможно. Но кто, кроме отъявленных карьеристов, забивает себе этим голову, будучи молодым лейтенантом или капитаном?

Ситуация изменилась летом 1967 года, после Шестидневной войны в Израиле. Победа в этой войне пробудила национальное самосознание и гордость за свой народ во многих евреях по всей планете. Не обошло это стороной и Гельмана. Как профессиональный военный он мог оценить блестяще проведённые израильтянами молниеносные операции по разгрому противника; как еврей – на мог остаться равнодушным к еврейскому государству, борющемуся за своё существование, находясь в кольце смертельных врагов. С этих пор Лёня начал размышлять о судьбе своего народа, положении евреев в СССР и слушать западные «голоса». По времени эти события совпали с окончанием короткой «оттепели», когда, буквально на глазах, стали выкорчёвываться те молодые побеги свободомыслия, на которые возлагалось так много надежд.

Изменения, происходившие с Лёней, конечно, не могли остаться незамеченными Сергеем. Однако, тот ни о чём не расспрашивал, ожидая пока друг заговорит сам. Лёня рассказал ему о своих планах, уже всё для себя решив. Сергей выслушал не перебивая, отвернулся к окну:
- Знай, Лёнька, - тихо сказал он, - чтобы ни случилось – я всегда остаюсь твоим другом.
- Да знаю я, Серёга, знаю, - хлопнул его по плечу Леонид.

Ему повезло – в отказ он не попал. Через какие-то десять месяцев после увольнения из армии и подачи заявления в ОВИР, он получил разрешение на выезд в Израиль. Улетал бывший майор Гельман с женой, ребёнком и двумя чемоданами. В шереметьевском аэропорту, кроме родителей, его провожал только майор Митрохин, надевший по этому случаю парадную форму, несмотря на обилие гэбистских стукачей в зале.

Друзья не проронили ни слова – всё и так уже было сказано. Прощаясь, Сергей протянул Лёне маленькую пластмассовую коробочку.
- Что это?
- Открой, узнаешь.
В коробочке лежали две лейтенантские звёздочки.
- Те самые, из фужера?
- Ага.
- Гляди, ещё не пропустят.
- Не пропустят – выбросишь.
Лёня махнул рукой, посадил на плечи дочку, подхватил чемоданы и двинулся к окошку паспортного контроля. По дороге он обернулся – майор Митрохин отдавал ему честь.

Вопрос, чем заниматься в Израиле, перед Гельманом не стоял. Опытный офицер-танкист сразу оказался востребованным. Три месяца переподготовки, учения на Синае – принципиальной разницы между Т-55 и «Шерманами» с «Центурионами» Лёня не заметил. Несколько труднее было привыкать к своеобразной воинской дисциплине, когда подчинённые солдаты-мальчишки говорят тебе «ты», уходят на выходные с автоматом подмышкой домой и, вообще, порой ведут себя так, словно находятся не в армии, а на дискотеке. Зато в том, что касается боевой подготовки, израильская молодёжь вызывала у Лёни неизменное восхищение. За 15 лет воинской службы он не сталкивался с таким серьёзным отношением солдат к технике и её возможностям. О «дедовщине» в ЦАХАЛе не имели даже представления и «отмазаться» от армии никто не стремился. Напротив, наиболее опасные в случае возникновения боевых действий рода войск считались самыми престижными. Лёня мог бы поклясться, что такого уровня патриотизма, такой готовности защищать свою страну и при необходимости отдать за неё жизнь, нет ни в одной армии мира. Теперь для него стала очевидной причина невероятных израильских побед во всех войнах.

Увы, очередная война не заставила себя долго ждать. Перед Высокими Праздниками 1973 года майор Гельман (звание ему подтвердили) получил двухнедельный отпуск. В Йом Кипур его, как и многих его товарищей, вырвал из синагоги сигнал тревоги. Сколько раз потом спрашивал он себя: «Почему?» Почему оказались неготовы к войне? Почему слишком многие находились в отпусках? Почему были столь самонадеянны после 1967 года? Разве враг давал повод усомниться в своём стремлении взять реванш или в своей подлости, ударив в самый священный день в году?

Ответов на эти вопросы у него не было, как не было их и у руководства страны. Лёнино подразделение сражалось на южном фронте и потеряло в ожесточённых боях на Синае почти половину машин. Танк майора Гельмана тоже был подбит, стрелок смертельно ранен, остальные члены экипажа получили ранения различной тяжести, сам Лёня отделался контузией и ожогами. А сколько ребят сгорело в машинах заживо! С этой войны Лёня, не имевший до того времени ни одного седого волоска, вернулся с полностью белыми висками.

...Уже в скором времени у Гельмана, отличавшегося открытостью и широтой натуры, появилось много друзей и хороших знакомых, как среди «наших», так и среди коренных израильтян. Но всё же первая настоящая мужская дружба, как и первая любовь, не изглаживается из памяти под влиянием таких неумолимых обстоятельств, как пространство и время.

Не забыл Лёня Серёгу Митрохина и, вынимая иногда из внутреннего кармана крохотную коробочку с двумя лейтенантскими звёздочками, был убеждён, что и старый друг помнит о нём. Времена тогда были такие, что о поддержании контакта не могло быть и речи – серьёзных проблем по службе Лёня Митрохину не желал. И всё-таки в глубине души он был уверен, что пути их ещё пересекутся.

...Шли годы. Гельманы полностью адаптировались в стране и искренне, всей душой полюбили Израиль. Конечно, быстрому привыканию к новым условиям способствовало то, что Лёне не пришлось, подобно многим другим репатриантам, переучиваться, искать работу, трудиться не по своей специальности, а то и вовсе неквалифицированно. Однако, завидовать воинской профессии могут лишь те, кто сам не был в армии, не потел на учениях, не терял друзей в бою. А уж быть военным в Израиле – это вам, извините, не в Швеции. Впрочем, в Израиле, если вдруг очередная война, солдатом становится каждый.

...Эта военная компания отличалась от предыдущих тем, что на карте не стояло существование государства. После сокрушительных поражений враг, кажется, уяснил, что в открытом бою Израиль не одолеть. Поэтому, окопавшаяся в южном Ливане Организация освобождения Палестины предпочла тактику артиллерийских обстрелов севера Израиля. В какой-то момент терпение у израильского правительства лопнуло, и было принято решение о начале операции под кодовым названием «Мир Галилее», заключавшейся в очистке юга Ливана от палестинских бандитов.

...Находясь на марше в южной части долины Бекаа, танковая колонна под командованием подполковника Гельмана была атакована сирийскими танками и вынуждена была принять бой. Израильтяне оказались в невыигрышном положении – фактор внезапности сыграл свою роль. Надо сказать, что вся ООП держалась на военной помощи Сирии и денежных вливаниях из Тегерана. Сирийская армия, фактически оккупировавшая Ливан, в свою очередь, оснащалась советским оружием и инструктировалась советскими военными специалистами. Всё это было, разумеется, известно израильтянам. Но сейчас даже Гельман, знакомый с танками Т-55 и Т-62 не понаслышке и прошедший советскую школу тактики ведения боя, был неприятно удивлён грамотными действиями противника. Как правило, именно обученности, грамотного командованния в сочетании с упорством и волей сражаться до конца, не хватало арабам для победы, несмотря на постоянный перевес их армий в живой силе и технике.

В этот раз всё было иначе, и сомнения, сразу возникшие у Гельмана, впоследствии нашли своё подтверждение. Но сначала предстояло перегруппироваться, выдержать натиск противника, сманеврировать на левом фланге и, наконец, контратаковать справа, вынуждая сирийцев отходить. В какой-то момент, головной, предположительно командирский танк противника, который Лёня намётанным взглядом выделил ещё в начале боя, оказался на три-четыре десятка метров впереди остальных, медленно отползающих назад машин. Лёня немедленно отдал команду: «Полный вперёд!», - и когда головной танк оказался на расстояниии выстрела, последовала команда: «Огонь!» Снаряд точно лёг под правую гусеницу, отчего та слетела, и танк беспомощно завертелся вокруг своей оси, словно упавший на спину в воду огромный жук. У Лёниного экипажа вырвался победный крик, потому что противник, оставшийся без командира, как известно, уже наполовину побеждён. Теперь оставалось развить успех и отрезать экипаж подбитой машины от своих, что и было сделано без труда.

И тут произошло то, что представить себе было просто невозможно. Ещё во время так называемой «войны на истощение» 1968-70 г.г. израильтяне научились перехватывать незакодированные радиопереговоры советских лётчиков, неофициально воевавших на стороне Египта. Это сослужило хорошую службу Израилю, в ВВС которого служило немало репатриантов из СССР. Радиопереговоры русских являлись также и постоянным предметом для шуток, поскольку матерных анекдотов в эфире было не меньше, чем полезной информации. До сих пор Гельману не приходилось сталкиваться с радиоперехватом в танковых войсках, однако, принцип был тот же и такая возможность не исключалась.

...Убедившись в том, что противник, потеряв с десяток машин, отброшен, и командирский танк полностью отрезан от своих, Гельман приостановил наступление и отдал по рации приказ сержанту Давиду Ицхаки, выходцу из Ирака, свободно владевшему арабским, передать экипажу подбитой машины через громкоговоритель ультиматум, немедленно сдаться. Обычно, в таких ситуациях, арабы покидали машины с белой тряпкой над головой, не дожидаясь приглашения. Прошло пять минут после объявления ультиматума – люки танка не открывались. Стрелок Рони Вайншток вопросительно посмотрел на Гельмана.
- Подожди, - остановил его Лёня, что-то предчувствуя, и приказал отвечающему за связь Йоэлю Голану порыться в эфире. Минуты бежали одна за другой, в эфире были только свои, и безгусеничный, но всё ещё небезопасный танк одиноко стоял, ощерившись в их сторону пушкой и пулемётом, явно не желая сдаваться. Внезапно, через треск помех, Гельман уловил знакомые интонации, и попросил радиста, очень медленно вернуться в этот диапазон. Наконец он услышал:
- Фролов, ты должен разгруппировать машины и обойти бархан слева... делай, как я говорю! Почему ещё не вызвал авиацию?! Этот голос Гельман узнал бы из тысячи других. Он мечтал услышать его столько лет и сейчас не мог поверить своим ушам.
- Товарищ подполковник, с дивизией нет связи. Пробуем обойти бархан... трудно, очень сыпучий песок... держитесь...
- Сыпучий песок, вашу мать... я вам насыплю в казарме..! Сомнений быть не могло. Этот голос не мог принадлежать кому-то другому. Гельман сорвал наушники с недоумевающего Йоэля, переключил тумблер и, проглотив внезапно подступивший к горлу ком, чётко произнёс:
- Подполковник Митрохин, ты слышишь меня? Десять, пятнадцать, двадцать секунд молчания.
- Лёня, неужели ты? – совсем тихим голосом.
- Я, Серёжа, я, чёрт подери, - заорал Гельман, рванув ворот так, что отлетела пуговица.
- Ты в каком звании, если не секрет, конечно? – совладав с собой, спросил Митрохин.
- В таком же как и ты – не мог же я в Израиле лицом в грязь ударить. Опять же, честь родного училища.

Так они разговаривали минут десять, а может и все двадцать, рассказывая о своём житье-бытье, вспоминая друзей, сослуживцев. И как будто не было десяти лет разлуки, жизни в государствах, отдалённых дальше, чем разные планеты; словно не находились они на выжженном, провонявшем гарью и соляркой, усеянным подбитыми танками и трупами поле; словно не были жерла их орудий сейчас направлены друг на друга...
- Командир, командир, - вернул Гельмана к действительности голос Йоэля Голана, - из штаба армии спрашивают, почему приостановили наступление.
- Сергей, - вздохнул Гельман, - давай переходить к делу.
- Давай, Лёня.
- Тебе не надо объяснять сложившуюся ситуацию. Шансов у вас никаких. Вы должны сдаться.
- Это невозможно.
- Почему?
- Ты знаешь, официально советские военнослужащие не участвуют в боевых действиях. Я подведу наше руководство.
- Сергей, мы никогда не разговаривали с тобой о политике. Но ведь ты образованный, мыслящий человек. Чью репутацию ты защищаешь, рискуя своей головой?
- Я солдат, Лёня. Я давал присягу и выполняю приказ так же как и ты.
- А ты не подумал, что выполняешь преступный приказ? – закричал Гельман. – Я защищаю свою страну, свой дом, свою семью. За что воюешь здесь ты? За агрессивных маразматиков из политбюро?
- Всё это так, Лёня. Только вот, если я сдамся сейчас, мой Женька всю жизнь будет носить клеймо «сына предателя». Этого я не могу допустить.
- Командир, - настойчиво обратился Йоэль, - на связи генерал Эйтан.
- Скажи, я веду переговоры, - рявкнул Гельман, - через десять минут продолжаем движение. Экипажам приготовиться.
- Сергей, я не могу больше задерживать наступление.
- Я понимаю.
- На карте жизнь твоих людей, - использовал последний аргумент Гельман. Пауза длилась минуту.
- Хорошо, Лёня, - наконец раздался голос в наушниках, - ты прав. Мы сдаёмся. Гельман облегчённо вздохнул.
- Экипажу покинуть машину! – послышалась команда, продублированная арабским переводчиком. С танковой брони поспешно спрыгивали люди с поднятыми руками и, пригибаясь, бежали в сторону израильских позиций.
- Одного не хватает, командир, - озабоченно сообщил Рони, не отрываясь от окуляра оптического прицела.
- Как не хватает? – Гельман схватил бинокль.
- Серёжа, - закричал он через пару секунд в микрофон, - почему ты ещё в танке?
- Если у тебя когда-нибудь будет возможность, Лёня, передай моей семье, что я их всех очень люблю. И ещё... я счастлив, что у меня есть такой друг как ты... Сухой щелчок «макарова» и оглушающая, звенящая тишина. Широко раскрытыми глазами смотрел подполковник Гельман на застывший неподвижно Т-62, не слыша рапортов о готовности своих экипажей: «Первый-алеф – готов! Второй-бэт – готов! Вэт, гимэл, далет – готовы!» Словно чужими, одеревеневшими губами повторял он прозвучавшую в наушниках боевую молитву «Шма Исраэль»: «Слушай, Израиль, сегодня ты выходишь на бой с врагами...»

...Вскоре всё завершилось. Противник, собственно, уже и не сопротивлялся. Подполковник Гельман спрыгнул на землю, стянул с головы шлемофон, и по перепаханной гусеничными траками земле, не разбирая дороги, побрёл туда, где в раскалённом от полуденного зноя танке остался лежать его первый настоящий друг. Возле машины он остановился, достал из кармана пластмассовую коробочку и аккуратно положил на броню две маленькие лейтенантские звёздочки.

Марк Ингер, 18 июня 2006 года

Вернуться назад!


"День первый" (рассказ)

...Я проснулся намного раньше обычного из-за какого-то тревожного чувства. Такое бывает перед экзаменами или когда случаются неприятности. Сегодня неприятности случились, вернее, должны случиться через несколько часов. Если ничего не произойдёт...

Многие, кстати, надеялись на вмешательство Свыше. На то, что огненный столб преградит солдатам вход в поселения, или что удар молнии поразит мечети, находящиеся на Храмовой горе. Впрочем, ещё есть время...

Размежевание, если кто не знает, это когда один еврей выгоняет из дома другого еврея. При этом дом находится на еврейской земле, решение о депортации принимает еврейское правительство, и происходит весь этот кошмар в еврейской стране в начале 21-го века.

...Контрастный душ помогает прийти в себя после беспокойного сна. Пытаюсь собрать воедино разбегающиеся мысли. Что-то не очень получается. Быстро допиваю остывающий чай, выхожу на улицу. Довольно холодно, моросит дождь – нормальная погода для августа на севере Германии. В Тель-Авиве сегодня 36 градусов в тени; так ведь тысячи приехали в Кфар Маймон, чтобы поддержать поселенцев, воспрепятствовать безумию.

В вагоне метро установлен телевизор. Бегущая строка: «Одностороннее размежевание, как и было обещано премьер-министром Израиля, начато в срок. Госсекретарь США, министры иностранных дел Евросоюза и России одобрили...» Выхожу из вагона. Ну вас всех к чёрту! Мне что, в самом деле, больше всех надо?

Ага, именно так меня на днях и спросил один знакомый. У него родная сестра живёт в Хайфе, так она вообще не знает, где этот Гуш Катиф находится. Видать, по русскому телевидению про него не много рассказывают, а другого она не смотрит.

А если серьёзно, что можно предпринять? Акцию протеста у израильского консульства организовать? Евреи протестуют против политики Израиля! Такого ещё не было – точно по телевизору бы показали. Что ещё? Прочитать в синагоге специальную молитву в поддержку противников депортации? Не разрешат. Наши синагоги в политику не вмешиваются. Остаётся надеяться, что личная молитва до Адресата дойдёт.

Дождь, кажется, прекратился. Я проголодался. Беру в ближайшем кафе кебаб, усаживаюсь за столик. Пожилой немец напротив читает свежую газету. На обратной стороне большими буквами заголовок: «Эвакуация еврейских поселений из сектора Газа началась».
- Вы знаете, что такое Газа? – спрашиваю машинально.

- Простите, не понял? - Нет-нет, ничего. Недоумённый взгляд, пожатие плечами. Стряхиваю с коленей крошки, на которые жадно набрасываются голуби. Здесь на площади их сотни, этих, всюду гадящих, «символов мира». Хотя, они то тут причём? Просто настроение у меня сегодня препаршивое.

Прогуливаюсь по набережной, подолгу гляжу на воду, убиваю время. В голову приходят мысли, одна глупее другой. Домой возвращаюсь уставший, вроде как вагоны разгружал. Телевизионные кадры неожиданно вызывают злость. Плачущие поселенцы обнимают плачущих солдат. Народ и армия едины! Конечно, не мне судить этих мужественных людей в вязаных кипах, создавших оазис на выжженной земле, окружённых миллионом, объятых звериной ненавистью, арабов. Но брататься с теми, кто пришёл выбрасывать тебя из дома, пусть они и евреи?!

Дальше и того хуже. Плачущие дети выходят из школы с поднятыми руками. На одежде у каждого пришита жёлтая шестиконечная звезда с надписью «Jude».

Одетые в чёрную униформу полицейские шеренгой входят в поселение Неве Декалим, ведя на поводках трёх лающих немецких овчарок. Говорят, после того как нескольким пожилым поселенцам при виде этого стало плохо, собак убрали.

И вот ведь, что характерно. Сколько написано за последние недели статей об этом размежевании, сколько снято телерепортажей. В мире нет ни одной сколько-нибудь влиятельной газеты или журнала, ни одной телевизионной компании, ни одной радиостанции, которые бы обошли своим вниманием уход Израиля из Газы и северной Самарии. Да и как иначе – новость номер один! И при этом – ни одного материала, осуждающего это позорное бегство со своей земли! Несмотря на всю безосновательность этого плана, отсутствие геополитического и военно-стратегического смысла в нём, наконец, отсутствие элементарных гарантий безопасности, мировая общественность поддерживает уход Израиля с территорий и требует дальнейших уступок! А почему бы и нет – ведь кафе, дискотеки и автобусы с детишками взрываются не по месту жительства мирового сообщества. Ведь палестинские «Касамы» долетают только до Сдерота, а не до Женевы и Брюсселя; а после усовершенствования в бесконтрольной Газе, смогут долетать, не приведи Б-г, до Ашдода и Тель-Авива, а не, опять же, Парижа и Копенгагена.

...Я закрыл дневник. Выключил настольную лампу. Закончена хроника первого, горького дня. Сколько их таких, горьких, нам ещё предстоит?
«Доколе этот упрямый народ будет испытывать Моё терпение?»

Нет ответа у нас. Нет...

Марк Ингер.

Вернуться назад!


"Буквы, которые не сгорают" (рассказ)

«Вывели рабби Ханину на площадь, обернули в свиток Торы и в таком виде возвели на костёр. Затрещал, охваченный пламенем, хворост. А палачи начали класть на грудь рабби Ханине волокна шерсти, напитанные водою, дабы подольше поддержать в нём дыхание и этим продлить мучения.
– Отец! – кричит в ужасе дочь его. – Я не в силах муки твои видеть!
– Дочь моя! – отвечает рабби Ханина. – Если бы меня одного жгли на костре, я возроптал бы, но вместе со мною горит и Святая Тора наша. И Тот, Кто явится мстителем за нее, отомстит и за меня.
Спрашивают ученики:
– Рабби, что видишь ты в эти минуты?
– Вижу, – отвечает рабби Ханина, – пергамент сгорает, а буквы возносятся в вышину».

Реб Берл закрыл Агаду, достал из кармана платок и вытер слезящиеся глаза. Каждый четверг мы собирались в здании старой синагоги, которое с большим трудом отвоевал у городских властей приехавший два года назад из Израиля энергичный хабадник Мендель. Он же и привлёк к преподаванию иудаизма старейшего члена общины реба Берла, пожалуй, единственного из оставшихся в городке евреев, который мог чему-то научить.

Личностью реб Берл был поистине уникальной. Начиная с того, что всю жизнь все в округе: евреи и неевреи, обращались к нему именно так: реб Берл. Возможно, неевреи при этом думали, что «реб» - это составная часть его имени. В любое время года голову его покрывала большая чёрная ермолка похожая на узбекскую тюбетейку. Впрочем зимой он надевал сверху меховую шапку. Его считали чудаком, иногда беззлобно подсмеивались, однако уважали за исключительную порядочность и неизменную готовность по первому зову прийти на помощь.

Происходил реб Берл из старинного раввинского рода. Сколько поколений своих предков знал нормальный советский человек? Два, три, от силы - четыре. Реб Берл вёл свою родословную от одного из учеников Дова Бера, великого Магида из Межерича, с первой половины ХVIII века. Он мог часами рассказывать о возникновении хасидских династий, об обычаях, принятых в той или иной общине или о чудесах, совершаемых различными цадиками. Истории сопровождались таким количеством деталей, подробностей, названий местечек, имён, что возникало ощущение присутствия рассказчика при всех описываемых событиях. Между тем родился реб Берл незадолго до революции, полноценного еврейского образования по понятным причинам не получил и знаниям истории и традиции своего народа был обязан семье, а также феноменальной памяти, зафиксировавшей в мельчайших подробностях услышанное в детстве и юности. А ещё были книги, много книг, стеллажи с которыми занимали всё свободное место в его маленькой квартире.

Не имея возможности продолжить семейную династию, реб Берл закончил бухгал-терские курсы и несколько лет проработал в райфинотделе. Когда же власти окончательно закрыли синагогу, разместив в здании то ли станцию юных техников, то ли отделение ОСОАВИАХИМа, реб Берл, ко всеобщему удивлению, устроился туда завхозом. Лишь немногие близкие знали истинную причину столь странного решения: реб Берл хотел иметь возможность и дальше находится в стенах, в которых молились дед и отец, в стенах, в которых прошло его детство. Ему удалось сохранить некоторые предметы культа, те что не реквизировали власти и не разворовали соседи.

Когда-то в нашем городке евреи составляли добрую половину населения. Немало их было и в предперестроечные годы. Сейчас, после десяти лет свободной эмиграции, остались считанные. Ребята, посещающие вместе со мной занятия в синагоге и составляющие миньян*, тоже собираются уезжать. Реб Берл один из немногих, кто остаётся. «Должен же кто-нибудь потушить свет», - шутит он. Его жена умерла лет тридцать назад, единственный сын вскоре уехал в Америку. С тех пор он живёт один. Без посторонней помощи справляется с хозяйством. Всегда аккуратный, в отглаженных брюках, в неизменной кипе-тюбетейке.

Его занятий мы ждали с нетерпением, открывая для себя традицию каждый раз с новой, неожиданной стороны. Даже рав Мендель, родившийся в хасидской семье, впитавший идишкайт** с молоком матери и учившийся в ешивах Иерусалима и Нью-Йорка, старался по четвергам выкроить время, чтобы послушать урок. Впоследствии я посещал различные семинары в Израиле, слушал комментарии к Талмуду и Мидрашам известных раввинов, но именно шиурим*** реба Берла до сих пор восхищают меня своей, кажущейся на первый взгляд простотой, оборачивающейся по мере постижения материала поразительной глубиной человеческой мысли.

Сегодня нас ожидал необычный комментарий. Необычный для реба Берла. Его волнение едва угадывалось, однако от нас, успевших уже неплохо узнать своего учителя, это трудно было скрыть.

Реб Берл выдержал паузу, глядя каждому из нас в глаза, словно проверяя, стоит ли нам доверять. Потом вздохнул, провёл чуть дрожащими пальцами по корешку Агады и негромко спросил:
- А знаете ли вы, ингелах,**** что рабби Ханина был прав?
Мы переглянулись. Правота законоучителей была для нас, начинающих, как бы само собой разумеющейся, не нуждающейся в доказательствах и не подвергающейся сомнению.
- Я спросил вас потому, что агадические истории воспринимаются многими людьми как легенды, имеющие весьма туманное отношение к действительности. Так вот, я ещё раз абсолютно ответственно заявляю: слова рабби Ханины бен Терадиона, отдавшего свою жизнь Кидуш а-Шем,***** слова, произнесённые за несколько мгновений до возвращения души праведника Создателю – святая истинная правда!

Слегка растерянные от столь неожиданного начала урока мы молчали, хотя обычно ребу Берлу редко удавалось проговорить несколько минут, не будучи бесцеремонно перебитым вопросом или восклицанием одного из нетерпеливых юнцов. Рав Мендель, успевший сегодня к началу занятия, сдвинул от удивления на затылок шляпу и перестал привычно разглаживать свою пушистую смоляную бороду.

- Известно русское выражение «рукописи не горят». Наверное, смотря какие рукописи... В 1936 году мне было примерно столько же, сколько сейчас большинству из вас. Я работал бухгалтером, по вечерам читал книги, потом женился... Жизнь нашего провинциального городка, как ни странно, не особенно изменилась с установлением Советской власти. Разве что евреев поубавилось: многие молодые уехали учиться и делать карьеру в большие города, где и осели. Меня же столичное столпотворение никогда не прельщало – по натуре я человек тихий и не амбициозный.

Всё рухнуло в один момент, когда в райкоме приняли решение о закрытии синагоги как «реакционно-националистического гнезда, рассадника религиозного мракобесия, затягивающего в свои коварно расставленные сети малосознательных граждан еврейского происхождения, отвлекая их от насущных задач построения социалистического общества». Видите, как запомнил, - реб Берл невесело усмехнулся. – Недели три эта

* кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для общественного б-гослужения
** суммa культурных и психологических особенностей европейского еврейства
*** уроки
**** мальчики
***** освящение Имени (Вс-вышнего)

бумажка на дверях синагоги висела – не хочешь – выучишь. Встала тогда передо мной дилемма. Брат двоюродный, мы с ним как родные были, в Харьков к себе звал, он там начальником отдела в горкоме партии работал. С трудоустройством помочь обещал, жильём, перспективы рисовал радужные. Да и традицию соблюдать в большом городе не проблема, не особо афишируя, конечно. В общем, решился я на переезд. Зашёл в синагогу в последний раз помолиться, да куда там! Полным ходом ремонт идёт! Биму* уже разобрали, скамьи вынесли, до арон кодеш** добрались.

До революции у нас три свитка Торы было. Один мы в соседнее местечко отдали, когда там в гражданскую во время петлюровского погрома синагога сгорела. Второй свиток у нас украли.
- Как украли?? – вырвался возглас у нескольких из нас.
- Представьте себе, ингелах, представьте себе. Похоже, кто-то воспринял выражение «Тойре из ди бэсте схойре» *** слишком буквально. За 200 с лишним лет существования общины из синагоги копейки не пропало, не то что свиток. А ведь там вся цдака**** хранилась, да и замок на дверях был чисто символический. Подозревали мы одного еврея, он всегда сомнительными гешефтами промышлял: при царе деньги давал в рост, после революции контрабандой занимался, иконы по деревням для перепродажи скупал, потом нэпманом сделался. Когда почувствовал, что гайки закручивают – в Америку удрал. Всё сделал втайне, ни с кем не попрощался, и как раз в ночь его отъезда Тора пропала. – Реб Берл вздохнул. – Нельзя обвинять человека, не имея на то веских доказательств, но если это всё-таки был он – Б-г ему судья. По крайней мере, надеюсь, что свиток попал в конечном итоге в хорошие еврейские руки.
- А что же случилось с третьим свитком? – выкрикнул самый молодой и нетерпеливый из нас Лёвка Златкин.
- Я обязательно расскажу о его судьбе, если ты, Лейбеле, дашь мне ещё хотя бы пятнадцать минут.
Рыжий Лёвка покраснел так, что через его пунцовые оттопыренные уши стали пробиваться падающие через раскрытое окно слепящие солнечные лучи.
- Когда я вошёл в молельный зал и увидел пустой арон кодеш с выломанными дверцами, у меня потемнело в глазах. Хорошо ещё, что рабочие ушли на обеденный перерыв, а то... не знаю чтобы произошло. Свиток я нашёл валявшимся в углу рядом с кучей строительного мусора, ни секунды не раздумывая обернул его какой-то мешковиной и выбежал из синагоги. Дома я спрятал его на антресолях, и никто, кроме двух близких людей, об этом не знал. В тот же день я принял решение остаться в городе. Устроиться кем-нибудь в учреждение, которое разместится в освободившемся здании, и попытаться спасти то, что ещё можно спасти. Многие тогда удивлялись моему выбору: молодой перспективный парень, влиятельная родня в Харькове и вдруг – завхоз! Но пересуды меня мало заботили – у меня появилась цель.

За пару бутылок водки я договорился с работягами и вынес из синагоги все книги: молитвенники, книги Пророков, довольно редкие издания по Кабале и хасидизму. Их я распределил по знакомым, и хотя никого из них уже нет в живых, родственники вернули все до единой.
- Вот они, - реб Берл любовно кивнул на противоположную стену, большую половину которой занимал огромный книжный шкаф, чьи новенькие полированные полки так резко контрастировали с потёртыми, ветхими, с бережно подклеенными корешками священными книгами.
* возвышение в центре синагоги со столом, на который кладут свиток Торы во время чтения недельных глав
** шкаф для хранения свитков
*** Тора – лучший товар – идиш
**** пожертвования

Свиток я решил оставить у себя. Для этого у меня была ещё и личная причина. Свиток был написан моим дедом Авромом-Мойше. Раввин, сойфер*, моэль** – дед умел всё, совмещал несколько должностей, чем экономил, кстати, общине значительные средства. Его манеру написания букв я и сегодня отличу от любого другого сойфера.

В моём доме Тора находилась недолго. Вскоре начался Большой Террор, и в Харькове арестовали моего кузена, дослужившегося к тому времени до второго секретаря горкома. 58-я статья, десять лет без права переписки, в переводе на человеческий язык – расстрел. Посадили и двух его родных братьев в нашем городе. Опасность нависла над всей роднёй, и свиток пришлось перенести в чулан к старому Шае Гликману, бывшему габбаю синагоги. От репрессий тогда пострадали ещё несколько членов нашей большой семьи, но меня Б-г миловал – видимо, неприметный беспартийный завхоз интереса для органов не представлял.

В начале войны, когда стало ясно, что оккупации не избежать, вопрос «что делать со свитком?» вновь встал передо мной со всей мрачной неопределённостью. Реакция многих людей на приход фашистов, надо сказать, была неоднозначной. Пока одни стояли в очередях в военкоматы, другие ломали головы как сохранить и вывезти накопленные ценности, третьи осторожно мечтали о будущих возможностях бизнеса после смены власти, а наиболее здравомыслящие предрекали наступление тяжёлых времён. У меня лично тоже не имелось иллюзий насчёт немцев, хотя и представить то, что произошло вскоре было выше человеческих сил.

В армию меня не брали из-за банального, но сильного врождённого плоскостопия. Я ведь с детства не мог носить нормальную фабричную обувь. Счастье, что работал у нас в городе Янкель-сапожник, который и шил мне всю жизнь башмаки на заказ. Светлый был человек, а фрумер ид*** и с золотыми руками мастер. Больше таких нет. Пять лет назад он умер, я вот последние его ботинки донашиваю. Как потом ходить буду? Не знаю...

Впрочем, извините, отвлёкся. Накануне вступления частей вермахта в город я закопал тщательно упакованный свиток под старым клёном в парке культуры – прямо как в «Острове сокровищ», хотя моё сокровище значило для меня, пожалуй, больше, чем золото для капитана Флинта.

- Почему же Вы не эвакуировались? – снова не выдержал несносный Лёвка.
- Потому что не было такой возможности, - глядя чуть повыше Лёвкиной головы, спокойно ответил реб Берл. – Лавина войны накрыла нас слишком быстро, поезда, забитые ранеными, проносились почти не останавливаясь в нашем городе, свободных составов не было. Уехать смогли единицы... И всё-таки нам повезло. Немцы не задержались тут надолго, пришли румыны. Было образовано гетто, изданы соответствующие указы, ограничения, запреты, нас гоняли на работы, но по сравнению с местами, где стояли немцы, здесь можно было жить. Если только следить, чтобы румыны не спёрли последнее, - реб Берл улыбнулся, - воровали они всё, что видели. Но не зверствовали, нет... Все уцелевшие гетто в этих краях находились, насколько мне известно, в румынской зоне оккупации.

Старик замолчал, слонив голову. Когда через минуту героически державший паузу Лёвка уже открыл рот, а сидевший рядом смуглолицый самбист Шурик Беркович не поворачиваясь поднял к его носу кулак размером с небольшой арбуз, реб Берл выпрямился и примирительно сказал:
- Ничего не поделаешь, ингелах, так устроен человек. В молодости времени у нас много, но мы торопимся побыстрее узнать, прочитать, постичь, побыстрее прожить. В старости счёт идёт на месяцы, дни, часы, но сил уже нет и мы медлим, выверяя каждое слово, каждый шаг. Редко у кого получается иначе...

* переписчик священных текстов
** человек, делающий обрезание
*** набожный еврей



Был у меня сосед, Володя Грицанюк, мы ещё со школы дружили. Потомственный плотник, своими руками домину отгрохал – во всей округе краше и добротней дома не было. Ну и, конечно, участок, надворные постройки, в общем, крепкий хозяин. Перед оккупацией я ему намекнул насчёт свитка, он отказался: еврейские тексты, не дай Б-г найдут, в семье дети малые. А после войны сам мне предложил у него спрятать. У Грицанюка в сарае свиток провёл следующие, страшно сказать, пятьдесят лет. Я регулярно доставал его, прочитывал дома недельную главу, но собирать миньян на молитву боялся. Не те времена были, за меньшую «провинность» сажали, да и свиток бы пропал.

Годы летели, вывески над зданием синагоги несколько раз сменились, а я по-прежнему оставался завхозом. И, знаете, хоть и не был я никогда активным противником режима, не задумывался всерьёз о том, когда кончится эта безб-жная власть, но уж простите за пафос, сидела во мне глубокая убеждённость, что прозвучат ещё в этих стенах слова молитвы, свиток займёт своё место у северной стены и случится это при моей жизни. Вроде и не было оснований особых для оптимизма, а вот верил и всё.

Между тем время шло, забираться под крышу сарая по трёхметровой лестнице становилось всё труднее, а уж спускаться со свитком... Спасибо, Володя помогал. Потом мы перестали прятать Тору на самый верх и уже почти не маскировались.

У Володи, как и у меня, рано умерла жена, дети разъехались, ему было неуютно одному в огромном доме, и мы частенько коротали вечера вдвоём. Я никогда не встречал такой жажды знаний, такой пытливости ума у человека, не закончившего и шести классов. Грицанюк мог слушать часами, переспрашивал, когда я, забывая, что передо мной нееврей, употреблял слова на идиш. Впоследствии он уже не только многое понимал на мамэ лошн*, но и разбирался в некоторых нюансах традиции лучше многих молодых евреев.

Всё это случилось быстро, ингелах. Непостижимо, ошеломляюще быстро... Я много лет имел паховую грыжу, почему-то откладывал операцию. Ну и дотянул до ущемления и перитонита. Срочно госпитализировали, сразу на операционный стол. Поскольку ухаживать за мной дома некому, возраст преклонный и организм ослабленный, главврач распорядился подержать меня в больнице дольше обычного, хотя я и возражал. А при выписке Никитична – сестра-хозяйка мне и сообщила, что Володя Грицанюк умер.

Как умер, когда, от чего? Он же здоровый мужик был, вообще никогда не болел. Да вот, оказывается, как я на операцию попал, на следующий день буквально. Скоропостижно, обширный инфаркт. Даже до больницы не довезли. Похоронили быстро, родственники, вроде, уже и дом продали. Сразу у меня сердце ёкнуло, почуял недоброе. Заспешил домой, но иду-то медленно, живот тянет, в ушах шумит, ноги, как ватные. И ощущение странное: с одной стороны – жалко Володю очень, всю жизнь с человеком бок о бок прожил, с лучшей стороны его знал, а с другой – тревога за судьбу свитка такая, что остальные мысли и чувства вытеснила.

Ещё не дойдя до дома я уже знал от встреченных знакомых, что вся недвижимость и участок Грицанюка вместе с несколькими соседскими домишками куплены известной в области фирмой, которая собирается всё снести и построить на этом месте большой супермаркет.

Не обмануло меня предчувствие, ингелах. Посредине Володиного двора был разложен костёр. Несколько человек в синих комбинезонах выносили из дома, сарая, флигеля всё накопленное рачительным Грицанюком за долгую жизнь и ставшее враз ненужным. Деревянные рукоятки свитка, выглядывавшие из-под разломанного шифоньера, бросились в глаза сразу. Я попытался ухватиться за них, но набиравшее силу пламя опалило лицо и подскочивший рабочий оттолкнул меня, грубо выругавшись.
* родной язык (идиш)
Убедившись, что спасти свиток самостоятельно не удастся, я начал молиться: «Ребойнэ шел ойлем*, сделай так, чтобы не пропала Тора, являющаяся точной копией той, которую Ты продиктовал рабу Твоему Моше на горе Синай и даровал народу Израиля как величайшую ценность для исполнения на вечные времена. Пошли без промедления дождь, снег, град или любую другую стихию для подавления огня, уже подбирающегося к Торе Твоей. Не суди строго меня, не уберегшего бесценный дар Твой и осмеливающегося сейчас давать советы Тебе».

Примерно такие слова я произносил про себя, обратив взор к небу. И в какой-то момент мне показалось, нет, я даже был уверен, что молитва услышана.

Внезапно потемнело. Туча была небольшой, размером с чайное блюдце, и этого хватило, чтобы солнечный диск скрылся за ней целиком. Я никогда не видел солнечного затмения, но по описаниям оно выглядело именно так. Одновременно поднялся сильный ветер, который, однако, дул странно, как бы снизу вверх. Необычность происходящих природных явлений только укрепили меня в мысли о вмешательстве Свыше, но... ни дождь, ни какие-либо иные атмосферные осадки на землю не выпадали. Огонь же, напротив, бушевал с утроенной силой, с садистским наслаждением пожирая остатки Володиного добра и неумолимо приближаясь к драгоценному свитку. В тот момент, когда первые языки пламени лизнули деревянные рукоятки свитка туча исчезла и солнце, восстановив своё господство на небосводе, словно оправдываясь за вынужденную паузу, засияло по-весеннему ярко и совершенно безучастно к происходящему на земле безобразию.

Через несколько минут всё было кончено. Отдельные вспышки пламени в разных местах огромного пепелища, да дымящиеся головешки на месте свитка. Свитка, который я не сберёг. В изнеможении я прислонился к холодной стене дома, ноги мои подкосились и на какое-то мгновение я потерял сознание.
- Дедуля, что с тобой? ..эй, ты живой? – надо мной склонился один из рабочих. Слабо кивнув, я попросил его помочь мне подняться. Рабочие, очевидно, получили указание расчистить територию в кратчайшие сроки и потому действовали сноровисто. Они вылили несколько вёдер воды на тлеющие угли и, вооружившись совковыми лопатами, забрасывали пепел в специальный контейнер.
- Мужики, гляди, чего нашёл. Пергамент какой-то...

Сдвинув на затылок кепку, рабочий вертел в руках обуглившийся с трёх сторон лоскут. Не в силах сказать ни слова, я жестом потребовал отдать мне находку. Мой взгляд, наверное, не свидетельствовал о моём психическом здоровье, к тому же разбираться с недогоревшими остатками у рабочего явно не имелось желания и времени, поэтому, повертев пальцем у виска, он бросил мне то, что ещё несколько минут назад было свитком.

Уцелевший кусок, сантиметров примерно тридцать на метр, закрутившись серпантином, упал к моим ногам. Дрожащими руками я поднял его, развернул и... Я врядли смогу передать словами свои ощущения в тот момент. Чтобы понять их, нужно, вероятно, на себе испытать это благоговение и ужас от соприкосновения с Б-жественным.

На остатке свитка не было букв. Ни подтёков, ни следов от чернил. Н И Ч Е Г О !!! Я тщетно вглядывался в мокрый желтоватый пергамент, переворачивал его на другую сторону и обратно, постепенно постигая произошедшее. Туча, затмение, вертикально поднимающийся к небесам ветер. Потом я вспомнил рабби Ханину...

Тихо было в комнате, когда реб Берл закончил рассказ. Так тихо, как никогда ещё не бывало во время проведения наших занятий. По конопатым щекам Лёвки Златкина катились две крупные слезинки. Он не вытирал их. Мужественный Шурик Беркович, опустив голову, сосредоточенно рассматривал закрытую книгу. Остальные ребята тоже
* Владыка мира
старались не смотреть друг на друга. Улыбался только один человек – реб Берл. - Повышенная чувствительность – одна из отличительных черт нашего народа. Вы ею не обделены. Но не стоит расстраиваться. Если Создателю было угодно именно таким образом вернуть назад свиток, нам остаётся лишь принять Его решение.

И всё же вы видите перед собой счастливого человека, ингелах. Моя мечта сбылась. Вы здесь, у нас снова есть миньян, замечательный раввин и даже свой Бейс Мидраш (дом учения). А когда в прошлом году Мендель привёз новый свиток из Кфар-Хабада и доверил мне внести его в синагогу... я подумал, что, наверное, прожил эти годы не зря.

Вот только... ты уж не обижайся на старика, Менделе, но свиток написанный моим дедом Авромом-Мойше был мне всё-таки дороже...

Марк Ингер, 24 апреля 2009 года.

Вернуться назад!


"Бреславский хасид" (рассказ)

- Простите, а вы тоже еврей?
Я оторвал взгляд от книги рава Адина Штайнзальца, которую случайно обнаружил в книжном отделе «русского» магазина, и с любопытством посмотрел на задавшего вопрос мужчину. Лет шестидесятипяти, небольшого роста, с буйной на зависть шевелюрой, и большими, чуть удивлёнными, чуть грустноватыми, светло-карими глазами, по которым евреи безошибочно определяют своих. В руках он держал корзину, в которой лежал кулёк с «тульскими» пряниками и банка солёных огурцов, с изображённым на этикетке казаком, похожим на батьку Махно. - Вы тоже, как я понимаю, не Иванов? – иронично ответил я.
- Конечно, конечно, какой разговор, - он расплылся в улыбке, - в нашем районе евреев почти нет, синагога на другом конце города, следовательно, - он развёл руками так, что из корзины вывалилась банка с огурцами, которую я поймал на лету, - пардон, спасибо... дефицит общения! Вы не торопитесь?

Я не торопился. К тому же он мне нравился. Я вообще люблю неожиданные знакомства с разговорчивыми людьми.
- Буду ждать Вас на улице.
- Да-да, я сейчас, кое-что ещё возьму, расплачусь и выйду.

Через несколько минут он появился. Поймав мой неодобрительный взгляд, направленный на торчащую из пакета «палку» сервелата, поспешил заверить:
- Мы с женой свинину вообще не едим. Это для дочери – у неё муж русский. Вы не думайте.
- Да, я и не думаю.
- Слушайте, Вы ведь из Украины?
- Совершенно верно.
- Я тоже. Из Умани. Вы знаете чем знаменита Умань?

Я уже догадался, что речь пойдёт о Бреславском Ребе, но не сказал об этом, предвкушая интересный рассказ.
- Как, Вы не слышали о рабби Нахмане из Бреслава? – он сделал круглые глаза.

Я неопределённо пожал плечами, и предложил присесть на ближайшую скамейку.
- Так вот, - начал с нескрываемым удовольствием мой собеседник, - рабби Нахман из Бреслава был правнуком по материнской линии самого Бааль Шем Това – основателя хасидизма. С детства он проявил такие необычайные способности, что уже вскоре стал мудрецом Торы и великим праведником, оставаясь при этом скромным человеком. Будучи очень бедным, рабби Нахман вынужден был продать всё своё имущество, чтобы посетить Святую Землю. Он провёл целую зиму в изучении древних книг по Каббале и в общении с каббалистами Палестины. «Всё, что я знал до поездки в Эрец Исраэль, не имеет никакого значения», - говорил он по возвращении на Украину. Прожив около 8 лет в Бреславе, рабби Нахман переехал в Умань. Он уже был болен туберкулёзом и через 3 месяца скончался. Почувствовав приближение смерти, он сказал своим последователям: «Я хочу остаться среди вас, и вы будете посещать мою могилу». Было великому цадику всего 38 лет. Его ученики приняли решение не назначать нового Ребе, а руководствоваться наследием рабби Нахмана и передавать его учение из поколения в поколение. Ежегодно, в канун Рош-а-Шана, тысячи паломников приезжают к его могиле в Умани.

Фима, так звали моего нового знакомого, замолчал, ожидая моей реакции на рассказ. Не подавая вида, что история жизни рабби Нахмана была мне в общих чертах известна, я спросил, откуда мой собеседник так хорошо осведомлён.
- Ну, во-первых, - начал Фима,- я всю жизнь прожил в Умани, а там о рабби Нахмане знают даже дети. Во-вторых, последние три года перед отъездом я подрабатывал сопровождающим в автобусах с паломниками, был гидом, так сказать. Ну, ладно, гидом - сильно сказано. Бреславским хасидам, как Вы понимаете, не надо рассказывать, кто такой был их Ребе. В мои обязанности входило встретить, помочь разместиться, какие-то бытовые вопросы решить. Я же был представителем еврейской общины, - не без гордости заметил он.
- Должен Вам сказать, что городские власти могли делать на этом паломничестве ого-го какие деньги. А они, - он презрительно скривил губы, - ни одной приличной гостиницы не удосужились построить. Да, при желании, можно было бы и питание кошерное организовать и всё остальное на высшем уровне. А так – только частники квартиры сдают, кустари поделками на еврейскую тему торгуют и милиция взятки берёт.

Фима махнул рукой и замолчал.
- Скажите, - спросил я, отвлекая его от невесёлых мыслей о нереализованных возможностях в бизнесе, - а что за люди они, бреславские хасиды, как Вам работалось с ними?
- С хасидами? – Фимино лицо оживилось. – Это в двух словах не опишешь – это видеть надо. Вы представьте себе: загружаются 40 человек в автобус – все, как из инкубатора – чёрная шляпа, лапсердак, борода, очки – и все галдят! Гвалт стоит такой, как в Умани на большом базаре в воскресенье, даже больше. Ну, а если семьями приезжают – тогда держись, чтобы за три часа автобус на куски не разнесли. А уж как водители матерятся, когда им салон убирать потом приходится, так лучше рядом не стой!
- На каком же языке Вы общались с ними?
- На идиш, конечно! Он же у меня первый родной язык. Многое, само собой, подзабылось, но после первых нескольких поездок проблем в общении уже не было. Хасиды, кстати, когда слышат, что ты на идиш говоришь, сразу по-другому относиться начинают. Они же там думают, что мы в Союзе все гоями стали – язык забыли, традиции. А мы, пожалуйста, и на мамэ лошн умеем, и вообще.

Фима заложил большие пальцы за лацканы пиджака и засвистал «Хаву Нагилу».
- Только вот однажды, - продолжал он, - история одна приключилась, которая в корне моё отношение к хасидам изменила, а заодно и о ценности человеческой жизни задуматься заставила. У нас ведь принято считать, что все эти ультраортодоксы только самих себя любят, а на остальных евреев свысока смотрят, не говоря уже о неевреях. Не буду говорить про всех, в каждой семье, как известно, не без урода, но... ладно, ближе к делу.

... Дорога от бориспольского аэропорта прошла нормально, автобус наш уже въехал в Умань, оставалось каких-то 10-15 минут езды до гостиницы. На одном, довольно оживлённом перекрёстке, на котором мы остановились на красный свет, внимание сидевшего слева от меня хасида привлёк мужчина средних лет, присевший на корточки под стеной дома через дорогу. Лицо мужчины было багрово-красным, распухшим, и в тот момент, когда светофор переключился на «жёлтый», мужчина повалился на бок. В этот же момент мой сосед слева вскочил, закричал на иврите и бросился к передней двери, отчаянно жестикулируя. Видя, что я не понимаю, он прокричал на идиш, чтобы его немедленно выпустили из автобуса. При этом автобус уже тронулся, и останавливаться посредине перекрёстка было невозможно. Отчаявшись добиться чего-то от меня, хасид подскочил к водителю, показывая знаками, что если тот сейчас же не остановится, он выбьет стекло и выпрыгнет на ходу. Наконец, метров через 15 после перекрёстка автобус остановился, и хасид, не обращая внимания на мчащиеся с двух сторон машины, понёсся через дорогу к лежащему на асфальте человеку. Я, увлекаемый толпой остальных хасидов, устремился за ним. Когда мы перебежали улицу, хасид стоял возле лежащего на коленях, поддерживая его голову левой рукой, а правой шаря в кармане лапсердака. Лицо человека ещё больше опухло и приобрело синюшный оттенок. Глаза закатились. Было видно, что ему невероятно трудно дышать. Хасид что-то отрывисто выкрикнул, и кто-то сзади протянул ему маленький перочинный ножик. Он раскрыл его, померил пальцами что-то на шее у мужчины и быстро вонзил ему лезвие чуть пониже кадыка.

Я никогда не считал себя впечатлительным, но с этого момента всё пошло у меня перед глазами, как в замедленной съёмке. Вынутый из горла нож, вырвавшийся из раны со свистом и кровавыми пузырями воздух, хасид, спокойно раскручивающий шариковую ручку, вытряхивающий на асфальт стержень, и вставляющий пластмассовую трубочку в отверстие раны. И ещё сильный ветер, катящий по тротуару чёрную хасидскую шляпу...

В местной газете написали потом про этот случай. Пострадавшего мужчину, оказывается, укусила не то пчела, не то оса, а он был аллергиком, и яд насекомого вызвал аллергическую реакцию в виде сильнейшего отёка, который пережал верхние дыхательные пути и через считанные минуты привёл бы к удушью. Единственный выход в таких ситуациях – это пробить трахею в определённом месте и вставить какую-нибудь трубку, обеспечив доступ воздуха в лёгкие, что и сделал хасид. Где он обучался медицине, и каким образом смог так успешно применить свои знания на практике, осталось для меня неизвестным.
...Когда мы прибыли в гостиницу и паломники разбирали свои сумки, я подошёл к этому парню. Ему было не больше 25 лет, он был оживлён, и, казалось, напрочь забыл о происшедшем меньше часа назад.
- Извините, я только хотел Вам сказать, - от волнения я начал путать идишистские и русские слова. – Я, вообще-то, нерелигиозный человек, и Талмуд не читал, но слышал, что в нём есть такие слова: «Тот, кто спасёт одну жизнь – спасёт весь мир». Сегодня Вы спасли мир.
Он внимательно посмотрел на меня, крепко пожал мою руку и пошёл догонять своих товарищей. Больше я его не видел. Вот такая история.

Мы помолчали. Фима поднялся первым. - Знаете, мне пора.
- Спасибо Вам за рассказ.

Фима кивнул, и в его выразительных еврейских глазах было сейчас куда больше грусти, чем удивления. Мы попрощались.

Я смотрел вслед удаляющемуся пожилому человеку и думал о том, какая сила движет бреславскими хасидами, заставляя их в течение почти 200 лет приезжать на могилу своего великого Ребе.

Для того, чтобы быть с ним. Для того, чтобы молиться. Для того, чтобы спасти мир...

Марк Ингер, 7 ноября 2005 года.

Вернуться назад!


"Вокзал" (рассказ)

...Часы на электронном табло вокзала переключились на 12:00. Хрипло пролаяло что-то вокзальное радио на непривычном, хотя и уже чуть-чуть понятном языке. Всё-таки до чего же похожи эти громкоговорители во всех странах.
- Вот, оказывается, чего мне не хватало в Израиле, - усмехнулся он про себя. В Израиле нет железнодорожных вокзалов. Там есть дружественно настроенные соседи, поэтому поездам некуда ездить, кроме как с севера на юг страны, и вокзалов нет. Или, всё-таки, есть? Впрочем, неважно. Сейчас он живёт здесь, и здесь есть вокзалы, снег, подстриженные газоны, собаки, улыбающиеся водители автобусов, смешные цены на распродажах, стерильно чистые аптеки, чёрт, дьявол и ... шансы найти работу в приличном оркестре. Чего здесь нет – так это бурлящей, насыщенной, бьющей через край жизни, к которой так привык в России и в Израиле. И ещё очень мало красивых лиц, хотя, нет, даже не лиц, мало выразительных глаз, в которых можно прочесть мысль.
- Ну, а что ж ты хотел? Чем-то всегда надо жертвовать, - назидательно сказал внутренний голос. Ещё оставалось прилично времени до прихода поезда и он решил прогуляться по вокзалу. Нет, здесь положительно можно жить – вокзал, тысячи народу - а чистота какая! Даже, если кто нечаянно толкнёт – «Entschuldigung», «Sorry» – непременно. Отчего же так пусто и одиноко ему здесь..?

- Так какие будем брать: по евро шестьдесят или по евро сорок? - вывел из раздумий немолодой женский голос, с таким характерным произношением. Он повернул с любопытством голову. Супружеская пара, лет под восемьдесят, чистенько одетые, хотя и нарядам этим, явно не меньше, чем ему самому, обстоятельно приценивались к булочкам под стеклом. Оба маленькие такие, смешные, на его деда с бабкой похожие. Через пять минут выбор был, наконец, сделан: взяли, естественно, по евро десять. Аккуратно сложили булочки в сумку, и неспеша, под руку, пошли к выходу в сторону метро. Он подскочил к прилавку, оттолкнул какого-то немца, быстро купил два самых дорогих пирожных. Стариков догнал у самого эскалатора, потянул за рукав.
- Идн? - непонятно зачем спросил.
- А кто ж ещё? - даже не удивился старик.
- Это вам, - сунул в руку пирожные.
- Спасибо. А за что?
- А просто так. За то, что вы ещё есть.
Отвернулся и быстро зашагал прочь. В глазах щипало. Очень хотелось курить.

Марк Ингер

Вернуться назад!


"Тфилин" (рассказ)

Борька рос самым обычным мальчишкой, весёлым, шумным и любящим всюду совать свой нос. Разве что, часто простуживался и болел. Дни, свободные от школы, превращались в маленькие праздники, когда можно было подольше поспать, лишний часок-другой посмотреть телевизор, повозиться с котом Барсиком, вставить в альбом новую серию аргентинских марок – да мало ли чего можно сделать, если у тебя впереди целый день!

Только одно обстоятельство отравляло Борьке жизнь. Обстоятельством этим было присутствие в квартире деда. Дед Исаак переехал к ним недавно, после смерти жены – бабушки Любы. Хотя и было ему всего около шестидесяти лет, Борьке он казался стариком: изрезанное глубокими морщинами смуглое лицо, полностью седая борода, низкий хрипловатый голос. И при этом чёрные пронзительные глаза, которыми он, казалось, насквозь прожигал окружающих.

Дед Исаак был нелюдим и почти не выходил из своей комнаты, однако, его присутствие в доме было столь ощутимо, что даже Борькины друзья - Витька с Колькой – главные заводилы в классе, приходя к ним домой, вели себя прилично и не шумели.

По утрам дед молился. Он накрывался с головой талесом и, держа в руках потрёпанный молитвенник, бормотал на непонятном гортанном языке, раскачиваясь вперёд и назад. Самым интересным для Борьки были чёрные квадратные коробочки, укреплённые ремешками на голове и руке деда. Однажды, когда дед после обеда заснул, Борька прокрался в его комнату, достал коробочки из бархатного мешочка и принялся рассматривать. Коробочки были сделаны из кожи и сильно потёрты по краям. Любознательный Борька осмотрел их со всех сторон, потряс ими возле уха и даже понюхал. Когда же он попытался подковырнуть перочинным ножиком заднюю стенку коробочки, чтобы заглянуть внутрь, над головой у него раздался громовой голос:
- Тебе кто разрешил трогать мои тфилин, паршивец? - Борьку словно ветром сдуло из комнаты. Он убежал во двор и боялся возвращаться домой, пока не вернулись с работы родители. На следующий день дед сам подошёл к нему:
- Ну что, исследователь, сдрейфил небось вчера? – в глазах у него мелькнули весёлые огоньки. Борька не нашёлся, что ответить.
- Я на тебя не сержусь, сам такой был. – Дед Исаак подмигнул.- Знаешь,- продолжал он заговорщицки понизив голос, - это не простые тфилин...
- А что означает «тфилин»? – Борька тоже понизил голос.
- Это долго объяснять. Ты сейчас всё равно не поймёшь. Просто запомни, эти тфилин помогают когда тяжело. Их нужно только накладывать каждый день и верить, что они помогут. Дед замолчал и погрузился в раздумья. Прошло несколько минут. Борька нетерпеливо заёрзал. - Эти тфилин принадлежали моему деду. Когда-нибудь они будут принадлежать тебе. Береги их. Однажды они спасли человеческую жизнь. Дед круто повернулся и вышел из комнаты.

...Через год его не стало. В то утро дед прочитал молитву, аккуратно сложил талес, спрятал в мешочек тфилин, лёг на кровать и умер. Когда мать вошла в комнату, чтобы позвать его завтракать, он уже не дышал. Взрослые говорили, что у него было больное сердце и он умер легко. Что означают «больное сердце» и «смерть» Борька в свои 11 лет ещё, конечно, не понимал. Просто дед и всё связанное с ним стало как бы отодвигаться от него всё дальше и дальше, постепенно скрываясь в сгущающемся тумане времени.

Борька ездил пару раз с родителями на кладбище. На скромном памятнике из серого гранита было выбито:

Исаак Израилевич Гершвин
1930-1991


Отец велел Борьке положить на плиту камешек.
- Почему не цветы, как у всех?
- Так положено, сынок. Дедушка так хотел...

...Узнать в широкоплечем молодом человеке с накачанными в тренажёрном зале мускулами, уверенной походкой и подстриженными «ёжиком» волосами вечно сопливого пионера Борьку было трудно. Он сидел за столиком в кафе на улице Дизенгофа в Тель-Авиве и, потягивая через трубочку из высокого стакана колу, размышлял, где достать денег.

Следует сказать, что за девять лет, проведённых в Израиле, Борька успел закончить школу, отслужить в армии и, отказавшись поступать в университет, заняться бизнесом. В рекламном буклете фирмы, оптом торгующей компьютерами прямо со склада в Европе, было указано, что вложенные средства должны начать окупаться уже в ближайшие месяцы. То ли что-то не сложилось со складом, то ли фирма оказалась не слишком ответственной, поставив не те компьютеры и не по тем ценам, только шикарная Борькина квартира, снятая в престижном северном Тель-Авиве в счёт будущих прибылей, оказалась заставленной коробками с продукцией, сбыть которую без серьёзных убытков не представлялось возможным. Борькин компаньон, собственно, и втянувший его в эту авантюру, сбежал в Канаду, прихватив остаток их общих денег и предоставив Борьке право самому расчитываться с кредиторами. В довершение ко всем неприятностям, девушка, с которой Борька встречался два года и даже подумывал о женитьбе, ушла от него, найдя себе более удачливого бизнесмена.

Вот уже месяц Борька не находил себе места, целыми днями слоняясь по городу, избегая компаний и редко появляясь у родителей. Его мозг лихорадочно работал 24 часа в сутки. Он перебирал различные варианты выхода из положения, но не мог остановиться ни на одном из них.

Тяжело вздохнув, Борька потушил окурок в пепельнице и поднялся из-за столика. Мимо него прошли трое молодых ешиботников, громко обсуждая какое-то непонятное место из Талмуда. Борька хмыкнул и уже открыл рот, чтобы высказаться по поводу этих, как он считал, подобно многим светским израильтянам, «нахлебников на шее у государства», когда заметил под мышкой у одного из них небольшой бархатный мешочек с вышитыми золотом буквами. Как завороженный, забыв закрыть рот, провожал он глазами этот мешочек до тех пор, пока ешиботники не повернули за угол. Затем сорвался с места, перебежал через улицу и успел вскочить в автобус, отправлявшийся в Холон – город-спутник Тель-Авива, в котором жили его родители.

Влетев в квартиру и, даже не поздоровавшись, Борька с порога закричал: - Где тфилин деда? Родители переглянулись.
- Где деда тфилин, я спрашиваю? – ещё повысил голос Борька.
- Сынок, что случилось? – озабоченно спросила мать.
- Мама, ничего не случилось, - Борька старался сдерживать себя, - я просто хочу знать, где тфилин деда Исаака. Только не говори, пожалуйста, что ты их выбросила.
- Да, в жёлтом чемодане они, по-моему, в стенном шкафу. Борька немедленно выволок из антресолей стенного шкафа покрытый густым слоем пыли чемодан. Тот был набит старыми фотографиями, какими-то газетными вырезками, книгами. Из верхнего альбома на пол выскользнула пожелтевшая 6х9 фотография с зубчатыми краями. С неё на Борьку вызывающе смотрел высокий молодой человек в полосатой тениске, широких холщовых брюках и в сандалиях на босу ногу. Борька с удовлетворением отметил своё сходство с дедом Исааком. Мешочек с тфилин лежал на самом дне чемодана. Борька положил его в полиэтиленовый пакет, спрятал в карман фотографию и, рассеянно кивнув родителям, вышел из квартиры.
- С этим бизнесом дело добром не кончится, - мать устало опустилась на стул.
- Какое отношение имеют к бизнесу тфилин? - пожал плечами отец.
- Ой, я уже ничего не понимаю.

По дороге домой Борька немного остыл и начал сомневаться. Ну, мало ли чего наговорил ему когда-то странный больной старик? Какая сила может заключаться в этих потёртых коробочках? Он же не верит в чудеса, он вообще ни во что не верит! С другой стороны, чем он рискует, надев их несколько раз? Да он и спать в них готов – лишь бы помогли!

Дома Борька прикрепил возле зеркала фотографию деда и сдвинул брови, пытаясь придать своему взгляду такую же пронзительность. Получилось! Остаток вечера Борька просидел на балконе, размышляя, стоит ему отправляться в синагогу или нет. Так ничего и не решив, он лёг спать. Ночью ему приснился дед. Он торопливо шёл по улице Дизенгофа, ни на кого не обращая внимания, внезапно остановился у Борькиного столика в кафе, прожёг его своим взглядом и закричал хриплым голосом: «Тебе кто разрешил заниматься этим бизнесом, паршивец?» Борька хотел ответить, но язык его не поворачивался во рту. Дед сердито махнул рукой, легко перебежал через улицу и вошёл в автобус. Борька попытался бежать за ним, но ноги не слушались, и он с мольбой протянул к деду руки. Тот высунулся в окно и, неожиданно мягким, без хрипоты голосом сказал: «Теперь они принадлежат тебе, Борух. Береги их. Они помогут.»

На следующий день Борька вошёл в расположенную неподалёку синагогу и постучался в кабинет раввина. Рав сказал, что тфилин нуждаются в проверке на кошерность и предложил зайти через три дня. Когда в указанное время Борька появился в его кабинете, рав взволнованно сообщил ему, что, хотя тфилин действительно очень старые, ни одна буква в тексте не повреждена и что он видит такое впервые. Борька, однако, не был удивлён – он уже начал верить в необычные свойства этих тфилин. Раввин предложил ему записаться на вечерние курсы по изучению традиции, проводимые в их синагоге.

Так начался для Борьки процесс тшувы – возвращения к вере. Сначала его посещали мысли о том, что всё это временно, что посещения синагоги, молитвы он сможет забросить, как только тфилин окажут своё действие. Постепенно сомнения стали отступать на задний план, вытесняемые проснувшимся интересом к истории своего народа и его духовному наследию.

Происходящие с Борькой изменения вызывали у его родителей одновременно радость и тревогу. Радость – потому что сын стал серьёзнее, сдержаннее, внимательнее к ним, перестал пропадать ночами по дискотекам и приятелям. Тревога была вызвана стандартными предрассудками светских людей против «религиозного фанатизма».

Борька без сожаления расстался с роскошной квартирой в Рамат-Авиве и перебрался назад к родителям. Послушав их совета, поступил в университет на факультет кибернетики по специальности «компьютерное программирование», к чему всегда тяготел. После обеда он подрабатывал пару часов в супермаркете, а по вечерам три раза в неделю посещал занятия в синагоге. Приходя домой, Борька валился с ног от усталости и засыпал, едва коснувшись головой подушки. В шесть утра он был уже на ногах и, возложив тфилин, с совершенно особенным чувством читал утреннюю молитву «Шахарит».

Долги удалось частично погасить, реализовав компьютеры, а на остальную часть задолженности добиться отсрочки выплат без дополнительных процентов.

Нельзя сказать, что столь кардинальные изменения образа жизни давались ему легко, но упрямство и целеустремлённость были, по словам отца, именно теми качествами, которые Борька напрямую унаследовал от деда. Каждое утро, выходя из дома, он на несколько секунд останавливался перед висевшей на стене пожелтевшей фотографией, выдерживая требовательный взгляд деда.

Вскоре Борька познакомился в университете с девушкой, недавно приехавшей с родителями из России. Небольшая, хрупкая и немного застенчивая, она была непохожа на раскованных израильтянок, с которыми он предпочитал иметь дело раньше. Борька очень дорожил их зарождающимися отношениями и перед первым свиданием робел, как мальчишка.

А примерно через полгода произошло совсем уж неожиданное событие. На имя Борьки из Монреаля пришло заказное письмо, в котором бывший компаньон сбивчиво объяснял своё бегство из Израиля непредвиденными обстоятельствами, открывшимися возможностями нового бизнеса и многократно просил прощения, уверяя, что всё осознал. К письму прилагался чек на сумму, достаточную для покрытия оставшегося долга.

Как-то вечером, вернувшись домой, Борька застал отца за необычным занятием – тот перебирал фотографии из жёлтого чемодана.
- Кто это? – Борька остановился за спиной отца. – Дед Исаак? Да нет, не может быть, фотография вон какая старая.
- Это Борух Гершвин, его дед, значит твой прапрадед. Дед Исаак настоял, чтобы тебя назвали его именем.
- Не знал, - Борька направился в ванную.
Приняв душ, он вышел и обнаружил отца в той же позе и с той же фотографией в руках.
- Слушай, папа, давно хотел спросить. Дед Исаак рассказывал мне, что его тфилин спасли кому-то жизнь. Ты не знаешь, он имел ввиду
– спасли духовно или действительно было нечто связанное с риском для жизни?
Отец поднял голову - во взгляде его застыла боль. Никогда ещё не видел Борька отца таким.
- В середине июля 1941 немцы заняли местечко, в котором до войны жила наша семья. Через два дня был вывешен приказ, предписывающий всем евреям собраться на следующее утро на площади. С собой взять разрешалось только документы и личные вещи. В отличие от многих евреев, строивших предположения, куда их отправят на работы: в областной центр или прямо в Германию, дед Борух сразу всё понял. Он вообще был очень мудрый человек. После того, как в начале 30-х арестовали местного раввина и закрыли синагогу, именно к нему евреи шли за советом; в его же доме по субботам подпольно собирался миньян. Всю ту последнюю ночь дед Борух провёл в молитве. Утром, прочитав «Шахарит», он, не снимая тфилин, отправился во главе своего семейства на площадь, крепко держа за руку 11-летнего Исаака и вызывая недоумение своим внешним видом у остальных евреев. Их путь, всего каких-то четыре километра, пролегал мимо, вымытого дождями, глубокого оврага. Подходя к нему, дед Борух снял тфилин, вложил их в руки внука и шепнул:
- Когда я подам знак, ты прыгнешь в овраг.
- Зачем? – изумился Исаак.
- Не спрашивай. Сделаешь так, как я сказал. – Голос деда Боруха смягчился, - хоб ныт кэйн мойре, ингелэ (не бойся, мальчик - идиш).
Колонна поравнялась с оврагом, Исаак с ужасом отпрянул от почти отвесно обрывающегося края, и дед Борух лёгким толчком в спину помог внуку остаться в живых. Падая, Исаак зацепился ремнями тфилин за оголившиеся корни дерева и провисел так, пока конвоируемые не скрылись за начинавшимся лесом. Выбравшись из оврага, он побежал за колонной и, спрятавшись за деревом на опушке леса, видел всё. Как людей выстроили перед вырытым накануне рвом, как шевелились губы деда Боруха, произносившего последнюю, главную в своей жизни «Шма Исраэль», как раздались автоматные очереди и тела начали падать в яму. Обезумев от ужаса, Исаак бежал, не разбирая дороги, пока не свалился без чувств. Потом он плутал по лесам, питался одними ягодами и кореньями, пил из болота. Недели через две его, полуживого, подобрали партизаны.
Борька, не мигая, смотрел на отца.
- Выходит, спас его дед Борух, а не тфилин? – спросил он с дрожью в голосе. - Отец всегда считал, что в его спасении дед и тфилин сыграли равную роль. Если бы он скатился на дно оврага, и даже не сломал себе при этом шею, вряд ли ему удалось бы самому выбраться оттуда. Впрочем, выбора у деда Боруха всё равно не было. С тех пор папа ни на один день больше не расставался с этими тфилин.
Отец сделал паузу.
- Если бы он сейчас мог видеть тебя...

Борька распахнул окно. Вечерняя прохлада немного остудила разгорячённое лицо. Отец встал рядом, обняв его за плечи. Они молчали, глубоко вдыхая пахнущий жасмином воздух, вглядываясь в усеянное бесчисленным количеством звёзд небо, возвращаясь мыслями к прошлому, без которого нет настоящего, а, значит, и будущего.

А на столе в Борькиной комнате лежали две маленькие чёрные коробочки – тфилин, которые помогают.

Марк Ингер, 22 февраля 2006

Вернуться назад!


"Путь Йоава" (рассказ)

Я безнадёжно опаздывал на автобус, отправлявшийся из Тель-Авива в Иерусалим. Водитель уже завёл мотор, и я, отчаянно жестикулируя издали, успел вскочить в любезно открывшуюся переднюю дверь.

- Тода раба (спасибо большое – ивр.), - совершенно искренне произнёс я, избавленный от необходимости битый час торчать на автобусной станции в ожидании следующего автобуса.

- Вакаша (пожалуйста – ивр.), - буркнул водитель-марокканец, включая, по обыкновению всех марокканских водителей, на полную громкость восточную музыку и добавляя газ.

Найти свободное место оказалось не таким простым делом. Я дошёл почти до конца салона, балансируя в узком проходе и постоянно наступая на чьи-то ноги и сумки. Наконец я уже собрался усесться на свой рюкзак на полу, подобно двум солдатам ЦАХАЛа, когда вдруг услышал на чистом русском языке:

- Здесь свободно. Садитесь, пожалуйста.

Второй случай везения в течение пяти минут был явно хорошим знаком. Человек, предложивший мне сесть, оказался мужчиной моего возраста, одетым в чёрный костюм и белую рубашку. На голове у него была чёрная бархатная кипа, а из-под ремня свисали кисти цицит – обычный внешний вид религиозного еврея. Его густая борода была уже наполовину седой, зато живые, искрящиеся оптимизмом глаза выдавали натуру деятельную и неординарную.

Это был мой первый приезд в Израиль, впечатления были свежими, и я, как губка, старался впитать в себя побольше информации о стране, о людях, об истории, религии, обо всём.

Мой случайный попутчик заинтересовал меня, и не только внешне (хотя, согласитесь, в Израиле нечасто встретишь нашего соотечественника, строго соблюдающего традицию). От него исходил какой-то внутренний свет, который необъяснимым образом согревал и создавал ощущение давнего и доброго знакомства.

Сразу уловив мой неподдельный интерес, он взял инициативу в свои руки и через несколько минут я забыл про фотографии, которые собирался сделать в дороге, забыл слова, которыми хотел приветствовать встречавших меня в Иерусалиме друзей, забыл об опасности терактов, происходивших в последнее время особенно часто в автобусах, забыл, поглощённый целиком Его Величеством Рассказом.

...Игорь уже и не помнил, куда он так спешил в то утро. Наскоро припарковав машину у нового супермаркета, он, игнорируя светофор, побежал через кажущуюся пустой проезжую часть. И ведь что обидно, сам – водитель, сколько раз проклинал лезущих под колёса бестолковых пешеходов.

Этот дед на развалюхе-«Москвиче» как будто материализовался из воздуха. Игорь почувствовал сильный удар в бедро, бесконечно долгий свободный полёт и глухой стук собственного затылка об асфальт.

...Сегодняшний день давался ему особенно тяжело. Солнце палило нещадно, тучи мошкары летели со стороны Нила, облепляли мокрые от пота руки, ноги, лицо. Но всё это было привычно, всё было бы ничего, если бы не засевший глубоко за грудиной страх. Страх за жену. Она должна была родить со дня на день. У них было уже четыре дочери, по всем приметам, должен был родиться мальчик. Жена чувствовала себя всю беременность плохо, боялась, что не выносит. А тут ещё эта проклятая работа! Раньше с египтянами хоть как-то можно было договориться, чтобы беременных освобождали от тяжёлых работ. Сейчас же они даже за взятку не хотели идти на уступки.

Но самым страшным, холодящим внутренности в полуденный зной, было воспоминание об указе фараона. Указе, предписывающем умертвлять каждого еврейского младенца мужского пола. Йоав всегда мечтал о сыне, но сейчас готов был молиться о рождении ещё одной дочери.

Тяжело вздохнув, он поднял нагруженную кирпичами тачку и осторожно, выверяя каждый шаг, покатил её по проложенным доскам вверх, на второй этаж строящегося дома египетского сановника. Там он машинально подпёр её двумя кирпичами и стал спускаться, так глубоко погружённый в свои невесёлые мысли, что не сразу услышал:

- Йоав, берегись!

Когда он обернулся, опрокидывающаяся тачка была уже перед самым лицом.

...Расплывчатое пятно медленно приобрело очертания и оказалось крупным мужским лицом с синими прожилками под глазами и сильными очками в роговой оправе на кончике мясистого носа.

- Пришёл в себя, голубчик? Вот и славненько.

- Игорёк, ты меня слышишь? Тебе больно? – раздался откуда-то сбоку голос жены.

- Он слышит Вас, уважаемая, а вот разговаривать ему сейчас нежелательно, - сказало крупное лицо. Голоса стали удаляться, Игорь ещё уловил: «черепно-мозговая травма», «нужен покой» и «не беспокойтесь, с головой всё будет в порядке». Он успел подумать, что Йоаву, наверное, пришлось не легче – с тачкой-то, полной кирпичей. Затем голоса стихли и он с облегчением закрыл глаза.

...Йоав очнулся дома, вспомнил про жену, попытался встать, но острая боль между лопаток ослепила, буквально пронзила насквозь так, что он не смог сдержать стон. Позже брат привёл очень знающего лекаря, которого даже вызывали лечить богатых египтян. Тот сказал, что несколько дней придётся побыть дома, дал мазь и склянку с какой-то микстурой.

К вечеру жена родила мальчика. Йоав мысленно возблагодарил Единого и поклялся сберечь ребёнка, чего бы это ему не стоило. Большего на данный момент для своей семьи он сделать не мог.

...Это становится уже интересным. Сон с продолжением. Древний Египет, пирамиды, евреи-рабы. Он что-то слышал об этом, так, краем уха, но никогда особенно не интересовался. Деньги интересовали его куда больше. Как говорил один знакомый, сейчас они просто лежат под ногами и только ленивый не нагибается, чтобы поднять их.

Да уж, ленивый! Он был за последний год в Польше 6 раз, в Китае – 3 раза, мотался с базара на базар, наездил на своей «восьмёрке» больше 40 тысяч километров. Вдуматься – это ж целый экватор! А результат? Занятые деньги, не всегда реализуемый товар, дай здесь, подмажь там. А нервы? Их кто считает?

Нет, конечно, он не хотел больше той жизни на 110-рублёвую зарплату начинающего инженера. Тем более, что и эти гроши его бывшим коллегам сейчас платили через раз. Уж лучше самому работать на себя. Только не такой это лёгкий хлеб, как многим со стороны кажется...

- ...Игорь, они опять вчера приходили, - вывел из раздумий голос жены.

- Кто? – не понял он.

- Ну эти, два «качка» в кожанках. Сказали, что если ты не заплатишь через неделю, они отнимут машину.

- Да они оборзели, вообще! Где телефон? Сейчас позвоню Жорке, у него брат – капитан милиции. Они думают, я на них управу не найду!

- Игорь...

- Слышишь, я таких людей подключу – им темно станет!

- Игорь, они сказали, что знают, в какой детский сад ходит наша дочь. Он сразу сник, вжался в подушку и снова заныло в затылке. Через минуту взял себя в руки и решительным тоном сказал:

- Значит так: собирайся по-быстрому и сегодня же уезжай с Олей к твоим родителям.

- А ты?

- Я уж как-нибудь разберусь.

- Но ты же понимаешь, что это не выход. Что когда-нибудь это плохо кончится. Он, насупившись, молчал.

- Ты – глава семьи, Игорь. Я не хочу навязывать тебе никаких решений, но, боюсь, другого выхода у нас нет. Вчера я видела этого парня, Йоси, из СОХНУТа. Он приходил к Флейшманам. Они на днях уезжают. Вот, дал почитать. Жена положила стопку ярких проспектов на тумбочку. Игорь покосился на них.

- Ладно, иди, я подумаю.

- ...Они приходили – спрашивали, когда ты выйдешь на работу.

- Но ведь лекарь объяснил им...

- Они сказали, что если каждый еврей будет по неделе валяться дома, работать в Египте будет некому.

Вскоре пришёл Йонатан и с возбуждением рассказывал о новом человеке, Моше, сыне Амрама. Они с братом Аароном призывают евреев покинуть Египет, чтобы идти в Ханаан. Странные люди. Разве ж фараон кого-то отпустит по доброй воле?! Да и где он, этот Ханаан, кто их там ждёт?

Йоав подумал, что никогда не встречал таких отчаянных евреев. Ведь за одни такие речи могут запросто казнить!

- Про Моше говорят, - понизил голос Йонатан, - что он вырос во дворце фараона, потом убил египтянина, бежал в пустыню и сейчас вернулся, чтобы освободить народ.

- И ты в это веришь? – скептически посмотрел на брата Йоав.

- Не знаю, - задумчиво почесал бороду Йонатан. – Но что-то необычное в нём точно есть.

...Сборы были поспешными. Жену с дочерью всё же пришлось на недельку отправить к родителям, чтобы избежать лишних переживаний. Времени оставалось в обрез, а нерешённых дел была куча.

Переписать на свояка машину, по дешёвке оптом реализовать товар, продать мебель, найти надёжных квартирантов, отдать в хорошие руки фокстерьера Руди. Хорошо ещё, парень в СОХНУТе попался толковый – помог организовать всё без проволочек.

Игорь обвёл взглядом пустую квартиру, поднялся с чемодана:

- Ну, вот и всё...

- ...Ты слышал? Они опять были у фараона и вернулись живыми! Вся улица гудела. Были и те, которые сомневались, говорили: «Накличут на нас беду.» По мере нарастания бедствий в Египте, количество сомневающихся в силе Моше уменьшалось, но тревога не проходила. Наконец, настал этот день. Йоав помазал дверные косяки и притолоку входной двери кровью ягнёнка, взял на руки сына и приказал всем домочадцам молиться Единому.

Утром пришло известие - пора...

...В том, что это был не сон, вернее, не совсем сон Игорь уже не сомневался. Первым делом по прибытии он раздобыл Тору с русским переводом и прочитал – всё сходилось даже в деталях. Дочитал, правда, только до момента исхода, как будто что-то остановило его, заставив закрыть Книгу.

По прошествии нескольких недель он немного успокоился и сейчас пытался осознать, что же произошло. Как могло получиться, что он, никогда не считавший себя евреем, кроме как по паспорту, никогда не помышлявший об отъезде в другую страну, а тем более в неспокойный Израиль, вдруг оказался здесь? Неужели всему виной неприятности, связанные с теми мелкими рэкетирами? Или за этим стоит что-то ещё? Да ну, чепуха, мистика. Всё ещё наладится и он, возможно, вернётся. Только семью, пожалуй, сначала оставит здесь. Так надёжнее будет. Ладно, посмотрим...

...Во время перехода по дну моря дети держались на редкость мужественно. Даже крохотный Нетаниэль, привязанный простынёй к спине матери, не проронил ни звука, с любопытством вглядываясь чёрными бусинками глаз в заворачивающиеся барашки громоздящихся друг на друга волн, поднимающихся сплошной стеной до самого неба.

Когда же воды сомкнулись, поглотив египтян с их колесницами, лошадьми, копьями, стрелами, они ещё долго смотрели на поднимающиеся из глубин пузырьки воздуха, на выброшенные затем на берег трупы своих врагов, пока пришедшее на смену шоку ликование не охватило их...

...Игорь не успел ещё закончить ульпан, когда случайно встреченный на улице бывший однокашник, с которым они и дружны-то особо не были, неожиданно пригласил его на работу в недавно открывшееся русское турбюро. Израиль переживал тогда туристический бум из России, турагентства появлялись как грибы после дождя, и общительный, с хорошо подвешенным языком Игорь весьма удачно вписался в новый перспективный бизнес. Даже незнание языка на первых порах не особо мешало работе – в их фирме ивритом в совершенстве вообще владел только шеф, репатриировавшийся в середине 70-х.

И всё же несмотря на кажущееся благополучие, чего-то не хватало ему, не давало покоя его душе. Да и мысли о возвращении посещали всё чаще. В то же время присутствие в его жизни Йоава, о котором он, боясь насмешек, никому не рассказывал стало привычной реальностью. Пока ещё смутные догадки и слабая, едва уловимая надежда, найти с помощью Йоава ответы на свои, самому себе не очень ясные вопросы, поддерживали его на плаву.

- Мы голодны! Нам нечем кормить детей! – Йоав проснулся от возгласов в центре стана и поспешил туда. Толпа окружила Моше и Аарона.

- Вы привели нас в пустыню, чтобы уморить голодом! В Египте у каждого из нас был хлеб, мясо и крыша над головой! Вернёмся обратно!

Семья Йоава страдала от лишений не меньше других. И его не раз посещали сомнения в правильности исхода. Ведь предпочли же некоторые не рисковать и остались в Египте. Но, глядя на спящего у материнской груди Нетаниэля и вспоминая о клятве, данной Единому, Йоав верил, что поступил правильно.

Он хорошо запомнил тот день, когда впервые выпал ман; как они поначалу с опаской пробовали его, а распробовав, с удовольствием набивали им полные рты, и как, впервые за долгое время, светились радостью лица его девочек.

Потом они пришли в Рефидим и претензии к Моше повторились, на сей раз из-за отсутствия воды. Йонатан даже опасался, что разгневанные люди побьют Моше камнями и собирался защищать его до последнего.

И вновь Единый явил чудо, и полилась вода из скалы, и успокоился народ. Всё больше рассеивались сомнения Йоава, всё больше укреплялся он в мысли о неслучайности событий последних недель.

Что-то ждёт их впереди..?

...Всё-таки хорошо, что они переехали в этот дом. Хотя по прошествии времени Игорь уже понимал, что, не будь переезда, произошло бы нечто иное, что направило бы его.

Соседями по лестничной клетке оказалась религиозная семья, единственная во всём доме. Жена ещё удивлялась, как они попали сюда – ведь обычно харедим предпочитают селиться компактно в отдельных кварталах. Вопреки утверждениям коллег Игоря о том, что «досы» (как они презрительно называли религиозных евреев) всю жизнь протирают штаны в ешивах, сосед работал. Он уезжал рано и заведенный мотор его старенькой «Тойоты» выводил Игоря из состояния сладкого утреннего полусна, что дополнительно раздражало.

А поначалу раздражало в соседях действительно многое. Орава беспокойных шумных детей, без конца бегающих по лестнице и орущих под окнами. Чёрный сюртук хозяина. Парик его жены. Их непохожесть и независимость. И подспудная, засевшая глубоко в подсознании мысль, что им известно нечто, неведомое ему.

Шло время. Накапливались эпизоды, маленькие штрихи, постепенно меняющие их отношение к соседям. То 12-летний соседский сын помог жене поднять тяжёлые сумки на третий этаж. То соседка совершенно по-свойски (прямо как в Союзе!) одолжила жене крупу и предложила заходить в любое время, по поводу и без. А то глава семьи, возвращаясь с работы, остановился возле ковыряющегося в моторе своей машины Игоря и провозился с ним два часа, пока неисправность не была устранена.

Игорь с изумлением наблюдал, как в субботу, единственный выходной день, в то время как они собирались на пляж, или в гости, или убирали квартиру, соседская семья в полном составе, нарядно одетые, неторопливо отправлялись в синагогу. И насколько серьёзными, можно даже сказать одухотворёнными, были лица детей, ещё вчера лазавших по заборам или гонявшихся за кошкой. Это субботнее перевоплощение, отрешённость от суетных мирских забот ещё долгое время оставалось непостижимым для него.

Когда соседи впервые пригласили их в гости на встречу субботы, они были в растерянности. Как одеться, что принести с собой, как вообще себя вести? Ведь они никогда не бывали на подобных мероприятиях!

Соседская квартира сияла чистотой, стол был сервирован со вкусом и сама атмосфера праздника витавшая в воздухе вскоре не оставила и следа от первоначальной неловкости. На следующий шаббат он пригласили Шломо с семьёй к себе и хотя все блюда пришлось по причине кашрута готовить на кухне у Ривки и подавать в её же, Ривкиной, посуде, вечер прошёл замечательно. Шломо оказался превосходным рассказчиком, и истории, которых он знал великое множество, казались живыми картинками из прошлого и настоящего еврейского народа.

Ему-то, первому, Игорь и рассказал о своих видениях и поделился сомнениями. Шломо внимательно выслушал, но толкование дать отказался, сообщив только, что это должно быть хорошим знаком и благоволением Небес.

С посещения синагоги, а затем и вечерних занятий по иудаизму, к Игорю начало приходить понимание причин своей неудовлетворённости и духовного смятения. Ему стало ясно, почему необъяснимая сила заставила его тогда закрыть Книгу на самом, казалось, интересном месте. Он должен был пройти этот путь вместе с Йоавом, пройти, не зная конца путешествия, пройти, отдавая себя всецело в руки Единого, подчиняя себя Его воле...

...В этот день солнце светило особенно ярко. Стол был накрыт с особой роскошью. Тосты звучали особенно торжественно. В этот день он сделал брит-милу, вступив в союз Авраама.

...С тяжёлым сердцем покидал Йоав Рефидим. В жестоком бою с амалекитянами, сражаясь рядом с Йегошуа, погиб Йонатан. Йоаву не пришлось долго оплакивать любимого брата – предстояло двигаться вперёд. Их путь лежал на Синай, и пылевой столб, означающий присутствие Единого в стане, чётко указывал дорогу.

Всё же до чего неуютное место этот Синай! Почти бесплодная пустыня, хаотичное нагромождение камней. Они выбивались из сил, неся на себе детей и помогая животным тащить гружёные повозки.

Шла седьмая неделя со дня их выхода из Египта. Йоаву казалось, что эти недели вместили вечность. Наконец последовало разрешение разбить лагерь. Йоав смотрел на находящуюся невдалеке, ничем не примечательную гору, и вдруг почувствовал, как ёкнуло сердце. Здесь! Он ещё не знал, как не знал и никто другой, что должно произойти в этом безлюдном месте, но каким-то непостижимым образом ощутил всем естеством приближение события грозного и великого.

...Коротка летняя ночь, не долог сон. На рассвете люди были разбужены мощными раскатами грома, в небе сверкали молнии. Предупреждённые Моше, поднимавшимся до этого на гору, они сначала не испугались. Потом появился этот звук, похожий на трубный звук шофара.

А дальше... Дальше у многих начали меняться человеческие характеристики: слепые стали видеть, глухие – слышать, хромые перестали хромать. Облако опустилось на вершину горы и небо как бы прогнулось, соприкасаясь с ней. Трубный звук усиливался, становясь почти нестерпимым. Гора ходила ходуном, была объята пламенем. И в этот момент раздался Голос:

- Я – Б-г, Вс-сильный твой, который вывел тебя из земли египетской, из дома рабства.

Произошло смешение каналов органов чувств – Голос был не только слышен – он был виден. Люди видели ослепительный чёрный огонь в виде букв на фоне ослепительно белого огня. Огненная субстанция соприкоснулась с каждой душой, и после того как каждая душа откликнулась, согласилась принять – запечатать – эти слова в себе, она вернулась к горе и прожгла одну из двух каменных скрижалей, вмуровав эти слова в скрижаль.

Каждая клетка, каждая молекула каждого человека были пронизаны в этот момент святостью. И одновременно наступило ощущение смерти. Поэтому некой ударной волной все души были возвращены в первоначальное состояние, и волны огненной субстанции принесли вторую заповедь:

- Не будет у тебя иных богов, кроме Меня.

И вторая заповедь была принята душами, вернулась и вмуровалась в скрижаль. И снова возвышение, и снова ощущение смерти.

После этого люди стали просить Моше подняться на гору, чтобы одному говорить с Единым. И стояли они не шелохнувшись, пока не скрылся Моше в сгустившемся облаке на самой вершине...

- ...Вот мы и приехали.

- А? Что? – не сразу понял я.

- Приехали, Иерусалим, - мой собеседник кивнул в окно. Пассажиры толпились в проходе, медленно продвигаясь к выходу.

- Что же было с Игорем дальше?

- У него всё сложилось хорошо. Он нашёл себя.

- А Йоав?

- Не знаю. Он перестал являться ему после обрезания. Одно можно сказать с уверенностью – Йоав принадлежал к поколению, которому не суждено было войти в Эрец Исраэль – все они умерли в пустыне.

- Жаль...

- Зато в Страну вошёл его сын. Вошёл и завоевал её. Мой собеседник улыбнулся.

- Если у Вас будет время и желание – позвоните мне - встретимся, поговорим. Он вложил что-то мне в руку, подхватил сумку и лёгкой, пружинистой походкой зашагал к выходу из автостанции.

Всё ещё находясь под впечатлением от услышанного, я стоял на платформе, набросив на плечо рюкзак, не заметив, как подкравшийся сзади Мишка обхватил меня своими ручищами и подбросив несколько раз в воздух, поставил на ноги только тогда, когда подоспевшая Марина треснула его зонтиком по спине. 45-килограммовую Марину великан Мишка боялся также, как и полтора десятка лет назад, когда они познакомились на первом курсе института.

- А поседел-то как! – Мишка сокрушённо покачал головой.

- И у тебя шевелюры поубавилось, - в тон ему ответил я, подмигнув Марине.

- Мы думали, ты опоздал на автобус, но всё-таки решили не рисковать, и вот, хорошо что так получилось, - щебетала Марина, приглаживая мои растрепавшиеся волосы.

- Что это у тебя?- Мишка указал на мою левую руку. Только сейчас я заметил зажатую в кулаке белую визитную карточку, отпечатанную на русском и на иврите.

- Рав Йоав Левин. Консультации, помощь новым репатриантам, - прочёл я вслух.

- Ты знаком с равом Левиным? – с уважением посмотрел на меня Мишка.

- Выходит, знаком, - пожал плечами я.

- Его все уважают на «русской улице» и не только на «русской». Скольким людям он помог, сколько молодых на путь истинный наставил. У моей знакомой сына буквально с того света вытащил – мальчик наркоманом был. А сейчас, слава Б-гу, всё в порядке, женился, дочечка у него родилась, - торопливо сообщила Марина.

- Настоящий человек, светлая душа, - пробасил Мишка, и в его устах это звучало высшей похвалой.

Всю дорогу в машине я молчал, рассеянно отвечая на вопросы друзей, озадаченных моим настроением. Все остававшиеся дни до отлёта я намеревался позвонить ему. Мне хотелось ещё раз услышать его спокойный голос, хотелось спросить, что ощутил человек, ставший пусть даже и в видении свидетелем Откровения. Я о многом хотел спросить его. И... так и не позвонил.

...Самолёт быстро набирал высоту, я отложил журнал и взглянул в иллюминатор. Подо мной лежали всё уменьшающиеся квадратики домов, убегающее змейкой шоссе и открывающееся, насколько видит глаз, лазурное, ослепительное Средиземное море.

Мы поднялись выше, и в очертании проплывающего мимо облака мне почудилась гора, расположившиеся вокруг неё станом люди и совсем крохотная фигурка, упорно поднимающаяся вверх...

Марк Ингер, 29 октября 2006 года

Вернуться назад!



Aвторские права защищены. Копирование допускается только с разрешения администратора Вебсайта.

ZurueckНазад   Cтарт
Jüdische Gemeinde Lübeck Jüdische Gemeinde Lübeck


Jüdische Gemeinde Lübeck e.V




Бюро ЕОЛ Бюро общины
Документы



Раввин

Праздники

Литература Андрей Орлов
Василий Гроссман
Lidia Zaozerskaya
Михаил Ингер
А я там больше не живу
Баллада о траве
***
Черта оседлости
Долгая пристань
Фрейлехс
Юбилярам
Юла из детства
Любек
Маслобойка
Моря и суша
Морской паром
Начинается Родина-мать
***
Отсчёт времени
Падают каштаны
Рожевi жоржини
***
***
Соловьи в Любеке
***
В плену раздумий
Забытая балка
Заклятье
Цель
Марк Ингер
"Недоставленное письмо"
Изкор (рассказ)
Мицва (рассказ)
Stolpersteine (рассказ)
В жизни всё бывает
Кол Нидрей (рассказ)
Когда я вернусь
Две лейтенантские звёздочки
День первый (рассказ)
Буквы, которые не сгорают
Бреславский хасид
Вокзал (рассказ)
Тфилин (рассказ)
Путь Йоава (рассказ)
Предсказание (рассказ)
Незнакомец (рассказ)
Испытание миром
Комментарий (рассказ)
Друзья (рассказ)


Медиацентр Сетевизор
Еврейская музыка
Романсы
Старые песни
Авторские песни


Актуальное